ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ ГЛАВА
Утро началось с того, что я проснулась за час до будильника. Тело гудело от вчерашних репетиций, но внутри было странное спокойствие — не то чтобы я не волновалась, просто волнение было другим. Не тем, которое сковывает и заставляет дрожать, а тем, которое заставляет двигаться вперёд.
Сегодня был генеральный прогон «Жизели». Виталий Николаевич будет в зале. И мне нужно было станцевать Мирту так, чтобы он поверил.
Я встала, сделала несколько упражнений для разогрева — знала, что позже будет тяжело, — и собралась. Накинув пальто, я вышла из дома. Улицы Петербурга были влажными от ночного дождя, фонари всё ещё горели в утренней мгле. Я шла в театр, чувствуя, как с каждым шагом внутри разливается холодная, но твёрдая уверенность.
В театре я встретила Елизавету Сергеевну у входа. Она выглядела уставшей, но в её глазах была та особенная собранность, которая появлялась перед важными событиями.
— Сегодня всё по-настоящему, — сказала она, и в голосе её не было обычной сухости — только тихая твёрдость. — Виталий Николаевич будет смотреть. И если он одобрит — премьера пройдёт хорошо. Если нет... — она не договорила, но я поняла.
— Я готова, — сказала я, и слова прозвучали твёрже, чем я думала.
Елизавета Сергеевна чуть заметно кивнула и ушла в сторону сцены. Я осталась стоять в коридоре, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее.
В гримёрке я переоделась в костюм Мирты — белый, длинный, как свадебное платье с пышной юбкой. Я собрала волосы в сторону прическу с прямыми пробором и надела венок из мирта, как и все вилисы.
Я вышла из гримёрки и направилась к сцене. За кулисами уже стояла Люся. Она была в белом костюме Жизели, и в её глазах я видела тот самый страх, который чувствовала сама. Она выглядела бледной, но решительной.
— Ты готова? — спросила я, подходя ближе.
— Не знаю, — честно ответила она. — Елизавета Сергеевна говорит, что я не могу показать любовь Жизель в Альберту, особенно в первом акте.
Я замерла, медленно вдыхая — вспоминала мотив музыки в этом моменте, а потом встала в начальную позицию.
Начав шептать себе под губы такт музыки, я начала двигаться — сначала руками, нежно и воздушно, потом начала легко шагать на пуантах.
— Зачем вы пришли в нашу деревню, сударь? — Спросила я тихо, и голос звучал не как у балерины, повторяющей текст, а как у девушки, которая говорит со своим возлюбленным. — У нас здесь так скучно...
Я говорила это, представляя перед собой Альберта — и увлеклась. Я начала танцевать, без сложных прыжков, но уже не просто хотела показать это Люсе.
Я желала танцевать Жизель всегда, и сейчас, под шумом настройки музыкальных инструментов, дала себе эту возможность даже если зритель один — владелица роли Жизель.
Я танцевала. Не Мирту, не королеву вилис, не ту, кто мстит. Я танцевала Жизель. Ту, кто любит, прощает, умирает от разбитого сердца. Я чувствовала, как музыка проникает в каждую клетку тела, как руки становятся мягче, как взгляд — я видела его в зеркале — становится другим. Не тёмным, не колючим, а почти прозрачным.
Я кружилась, и в этом кружении не было злости. Была только та особенная, почти болезненная нежность, которую я чувствовала, когда впервые увидела «Жизель» в детстве.
Я остановилась, чувствуя, как сердце бьётся где-то в груди. Повисла тишина — наверное, мысленная, но я слышала только своё дыхание. И вдруг раздался голос Елизаветы Сергеевны:
— Остановись.
Я замерла, чувствуя, как внутри всё сжимается. Она стояла у входа, скрестив руки на груди, и смотрела на меня с тем выражением, которое я не могла прочитать.
Елизавета Сергеевна поманила меня пальцем. Я сглотнула, кивнув Люсе, и подошла к репетитору.
— Ты исполняла свою сцену с Альбертом?
— Нет, — ответила я, чувствуя, как слова застревают в горле. — Нет. Просто... я хотела показать Люсе, что такое настоящая Жизель, — последние слова я сказала прямо, будто бросая вызов.
— Во-первых, я не это хотела тебе сказать, — её голос стал глуше, почти злым, — я хотела спросить, почему ты танцуешь Жизель, когда твоя партия — Мирта.
— Я просто хотела показать... показать ей, что такое настоящая Жизель.
— Брось, Голицская, ты не показывала ей, — сказала она, и в голосе её послышалась та особая тяжесть, которую я так хорошо знала. — Ты показывала себе. Ты танцевала для себя и пыталась доказать себе, что ты могла бы станцевать это лучше, чем она.
Я молчала, чувствуя, как внутри поднимается волна. Елизавета Сергеевна была права. Я не показывала Люсе Жизель. Я пыталась доказать, что я достойна этой роли.
— Ты не имеешь права этого делать, — продолжала она, и я видела, как её пальцы сжимаются в кулаки. — Ты не имеешь права выходить на сцену и играть Жизель, когда у тебя есть своя партия. И ты не имеешь права сбивать с толку Люсю. Она и так запугана. Не усложняй ей жизнь.
— Я... — я попыталась найти слова, но они не шли.
— Ты хотела бы станцевать Жизель вместо неё, — сказала она. И в голосе её не было вопроса.
— Очень хотела. — Голос был холодным и ровным.
Елизавета Сергеевна подошла ближе, и я увидела в её глазах ту самую тень усталости, которую видела в последние дни.
— Тебе придётся смириться с тем, что Жизель будет танцевать не ты, — сказала она. — По крайней мере, в этой премьере. Ты — Мирта. И ты должна станцевать Мирту так, чтобы никто не вспомнил о другой Мирте.
Её слова врезались в меня, как те самые пуанты, которые я так долго училась носить. Она была права. Я не имела права танцевать Жизель, когда у меня была своя партия, не имела права сбивать с толку Люсю. Но внутри всё ещё клокотала та самая злость, которую я так долго сдерживала.
— Я понимаю, — сказала я, и голос мой был тихим, почти безжизненным.
— Дело не в праве, Нина, — сказала она, и в голосе её впервые за всё время появилась та особенная мягкость, которую я слышала так редко. — Дело в том, что ты должна выбрать. Ты не можешь быть и Жизелью, и Миртой одновременно. Ты не можешь хотеть всё сразу.
— Я никогда не хотела исполнять Мирту, мне досталась эта роль только из-за травмы солистки.
Я смотрела на Елизавету Сергеевну, чувствуя, как слова повисают в воздухе между нами, тяжёлые и липкие, как канифоль на пуантах. Я сказала то, что думала — то, что копилось во мне с того самого момента, как Виталий Николаевич предложил мне партию Мирты. И теперь я ждала её ответа.
Она молчала. Секунду, две, три. Я видела, как её лицо медленно меняется — от удивления к чему-то, что я не могла прочитать. Она не злилась. Она не выглядела разочарованной. Она смотрела на меня так, будто видела впервые.
— Ты правда так думаешь? — спросила она, и голос её был тихим, почти шёпотом.
— Да, — сказала я, чувствуя, как слова выходят сами собой, без фильтра. — Я хотела танцевать Жизель. Я всегда хотела танцевать Жизель. Это была моя мечта. А Мирта... Мирта — это роль, которую мне дали, потому что кто-то сломал ногу. Это не мой выбор. Это просто случайность.
Елизавета Сергеевна смотрела на меня, и я видела, как её пальцы, сжимающие край указки, медленно разжимаются.
— Ты ошибаешься, — сказала она, и голос её был ровным, почти спокойным. — Мирта — это не случайность. Мирта — это выбор. Ты выбрала её, когда согласилась на эту роль. Ты просто не хочешь это признавать.
— Это был выбор без выбора, если я отказалась потеряла все — от расположения постановщика до сольных партий, и мы обе это знаем. — Я почувствовала, как голос начинает дрожать, но я быстро подавила ее. — И сейчас я должна быть благодарна за то, что я тень той, кто даже пор-де-бра достойно не может исполнить.
Она молчала. Долго, очень долго. Я слышала, как в соседнем зале оркестр настраивает инструменты, как где-то в коридоре смеются артистки. Но здесь, в этом углу, была только тишина.
— Ты думаешь, я не знаю, что такое танцевать не свою роль? — сказала она наконец, и голос её был тихим, почти шёпотом. — Ты думаешь, я всегда хотела быть репетитором? Я танцевала Гюльнару в «Корсаре». Я не хотела быть Гюльнарой. Я хотела быть Медорой.
Я смотрела на неё, чувствуя, как внутри поднимается что-то новое. Она никогда не говорила об этом.
— И знаешь, что я поняла? — продолжала она, и в голосе её появилась та особенная тяжесть, которую я слышала только в минуты искренности. — Я поняла, что Гюльнара — это моя судьба. Не потому, что я хотела её танцевать. А потому, что я могла танцевать её лучше всех. И я танцевала. Я танцевала так, что зрители плакали.
— И вы хотите сказать, что танцевать Мирту — моя судьба? К черту эту судьбу, — внезапно вылетело у меня. — Я устала быть второй. Сначала второй после Сони, у которой фуэте плывут, потом второй после Гагариной, которая, кажется, азов балета не знает.
Я не стала ждать, что репетитор скажет, быстро уходя от нее.
Я почти бежала по коридору, чувствуя, как внутри всё клокочет. Слова Елизаветы Сергеевны всё ещё звучали в голове, но я не хотела их слышать. Я не хотела слышать, что Мирта — это моя судьба. Я не хотела слышать, что я должна быть благодарна за роль, которую не выбирала.
Я дошла до своей гримёрки, толкнула дверь, и она с грохотом ударилась о стену. Я села на пуфик, чувствуя, как слёзы подступают к глазам, но я не позволила им упасть.
В дверь постучали. Я не ответила. Дверь открылась, и в проёме появилась Люся.
— Нина, — сказала она тихо, — я слышала, что ты кричала на Елизавету Сергеевну.
Я подняла на неё глаза, чувствуя, как внутри закипает злость. Люся стояла в дверях, сжимая в руках свои пуанты, и смотрела на меня с той смесью страха и любопытства, которую я так хорошо знала по себе. Она была бледной, но в её глазах мелькнуло что-то, чего я не ожидала — не жалость, не осуждение, а почти понимание.
— Ты не должна была слышать этого, — сказала я, и голос мой звучал резче, чем я планировала.
— Я не хотела подслушивать, — сказала она, делая шаг вперёд. — Просто... коридоры здесь такие, что всё слышно.
Я смотрела на Люсю, чувствуя, как внутри закипает новая волна раздражения. Она стояла в дверях моей гримёрки, сжимая в руках свои пуанты, и выглядела так, будто пришла спасать меня. Но я не хотела, чтобы меня спасали. Я хотела, чтобы меня оставили в покое.
— Ты пришла, чтобы сказать мне, что всё будет хорошо? — Спросила я и говорила это таким тоном, которым обычно заставляют стыдиться.
Люся опустила взгляд, и я увидела, как её пальцы сжали пуанты так, что побелели костяшки. Она молчала несколько секунд, а потом подняла на меня глаза.
— Нет, — сказала она тихо, и голос её был ровным, почти спокойным. — Я пришла не для этого.
Я удивлённо подняла бровь, чувствуя, как внутри закипает любопытство.
— А для чего?
Люся сделала шаг вперёд и села на пуфик напротив меня, положив пуанты на колени. Она смотрела на меня с тем выражением, которое я не могла прочитать — смесь усталости и решимости, будто она собралась с силами для чего-то важного.
— Я пришла сказать тебе, что ты не права, — сказала она.
— Что? — Переспросила я.
— Ты сказала Елизавете Сергеевне, что Мирта — не твой выбор. Что ты не хотела эту роль. Что ты просто согласилась, потому что не было другого выхода. — Она сделала паузу, и я видела, как она сглатывает, собираясь с мыслями. — Я понимаю это. Я тоже не хотела быть Жизелью. Я хотела танцевать что-то другое, что-то более простое. Но я здесь. И я должна танцевать.
Я смотрела на неё, чувствуя, как её слова оседают внутри, как те самые пузырьки шампанского, которые щекотали язык на банкете. Она была права. Я не хотела Мирту, но согласилась. И теперь я должна была танцевать её.
— Но это не значит, что я должна быть благодарна за роль, которую не выбирала, — сказала я, и голос мой звучал глухо, почти безжизненно.
— Ты не должна быть благодарна, — сказала она, и голос её звучал ровно, почти спокойно. — Но ты должна принять это. Потому что, пока ты будешь ненавидеть свою роль, ты не сможешь станцевать её так, как нужно.
— Конечно, тебе же сразу отдали главную роль, ты ни сидела несколько лет в кордебалете, сразу стала примой Мариинки. — Съязвила я. — Иди отсюда, тебе пора на прогон перед постановщиком.
Я смотрела, как Люся медленно поднимается с пуфика. Она взяла свои пуанты, поправила юбку и направилась к двери. Но у самого порога остановилась.
— Ты знаешь, — сказала она, не оборачиваясь, — я думала, что ты другая.
Она стояла в дверях, не оборачиваясь, и я видела, как её плечи слегка опустились. Слова повисли в воздухе, как те самые ноты, которые я так долго училась слышать. Я чувствовала, как внутри поднимается что-то новое, почти забытое.
— Я думала, ты поможешь мне, — продолжила она, и голос её звучал тихо, почти шёпотом. — Я думала, что ты — та, кто знает, что такое быть на моём месте. Но ты просто хочешь забрать у меня то, что у меня есть.
— Прости, но если и ношу розовые пальто и хорошо танцую, я не идеальная девочка, которая покажет тебе город и поддержит нужным словом. У тебя есть моя мечта, Люся, — сказала я, и голос мой дрогнул. — Ты танцуешь Жизель, а я — тень. Я всегда была тенью. Сначала после Сони, теперь после тебя. Ты думаешь, я хочу этого?
— Я не хочу отнимать у тебя мечту, — сказала она, и голос её был тихим, почти шёпотом. — Я никогда не хотела этого. Я просто хочу танцевать.
— Но ты уже танцуешь, — ответила я, чувствуя, как голос становится хриплым. — Ты танцуешь то, о чём я мечтала с детства. А я стою в тени и смотрю на тебя.
Люся схватилась за ручку и, быстро выйдя, захлопнула за собой дверь.
Я сжала фатин пачки так сильно, что он начал царапать мне ладони.
Она была права. Я не хотела помогать ей. Я хотела забрать у неё то, что она имела. И это было так по-человечески, так по-настоящему, что я вдруг почувствовала странное облегчение.
Я посмотрела на себя в зеркало. Девушка, которая смотрела на меня, была бледной, с красными глазами и растрёпанными волосами. Она выглядела так, будто только что проиграла войну. Но внутри, где-то глубоко, я чувствовала что-то другое — холодную, почти ледяную решимость.
Я взяла расчёску и начала собирать волосы в причёску Мирты. Пальцы двигались быстро, почти механически, как будто тело знало, что делать, даже когда разум был парализован. Венок из мирта лёг на голову, и я почувствовала, как его ветки касаются висков, как прохладные листья прикасаются к коже. Я взяла свою корону и надела её. Она была лёгкой, но я чувствовала её тяжесть — не на голове, а внутри.
Я вышла из гримёрки и пошла к сцене. Коридоры Мариинки были почти пусты — только редкие костюмеры и ассистенты пробегали мимо с последними приготовлениями. Я шла, и с каждым шагом внутри разливалась та самая холодная уверенность, которую я чувствовала утром. Я не знала, смогу ли станцевать Мирту так, как нужно. Но я знала, что попробую.
Я стояла за кулисами, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле. Софиты уже горели, заливая сцену белым, почти хирургическим светом. В зале было тихо — Виталий Николаевич уже сидел в партере, окружённый своими помощниками. Я не видела его лица, но чувствовала его взгляд — тяжёлый, оценивающий, ждущий.
Рядом стояла Люся. Она уже была в костюме Жизели — белое платье, венок из полевых цветов, бледное лицо с тёмными кругами под глазами. Она смотрела на сцену так, будто видела её впервые, и её руки слегка дрожали.
— Ты готова? — спросила я, и голос мой звучал ровно.
— Нет, — честно ответила она, и в голосе её послышалась дрожь. — Но я попробую.
Она посмотрела на меня, и я увидела в её глазах ту самую искру, которую я так хорошо знала по себе — смесь страха и надежды.
Оркестр заиграл второй акт. Люся шагнула на сцену, и я видела, как её плечи напряглись, как она сделала глубокий вдох, прежде чем начать танцевать. Её Жизель была другой, чем на репетициях — не такой неуверенной, не такой растерянной. Она двигалась так, будто знала, что это её последний шанс.
Я стояла за кулисами, вглядываясь в каждое её движение. В моей голове всё ещё звучали слова Елизаветы Сергеевны: «Ты должна выбрать». И слова Люси: «Я думала, что ты — та, кто знает, что такое быть на моём месте». Они кружились, переплетались, как те самые ленты на пуантах, которые я так долго училась завязывать.
Музыка перетекла в мою тему. Я шагнула в свет.
Мирта. Королева вилис. Холодная, мстительная, та, кто не прощает. Я почувствовала, как свет софитов окутывает меня, и в этот раз я не пыталась быть той, кем меня хотели видеть. Я позволила себе быть той, кто я есть. Той, кто устала быть тенью. Той, кто злится. Той, кто хочет.
Я не танцевала — я мстила. Я мстила всем, кто считал, что я не справлюсь: Соне, которая хотела оставить меня без платья; Варе, которая использовала мои слова как оружие; Люсе, которая получила мою мечту. И самой себе — за то, что я так долго боялась позволить себе быть злой.
Моя рука взметнулась вверх, и я почувствовала, как воздух обтекает её. Я кружилась, и в этом кружении не было ничего от Жизели. Только холод, только сталь, только та тёмная сила, которую я так долго прятала. Я видела своё отражение в зеркале на противоположной стене — девушка в белом платье, с венком из мирта на голове, с глазами, горящими изнутри. Она была похожа на меня, но это была не я. Это была Мирта. И она была великолепна.
Я остановилась в финальной позе, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как пот стекает по вискам. В зале повисла тишина. Я подняла голову и увидела Виталия Николаевича. Он стоял в партере, медленно хлопая. Один. Два. Три. Рядом с ним стояла Елизавета Сергеевна. Она не хлопала, но я видела, как её губы чуть дрогнули в той самой улыбке, которую я видела всего несколько раз в жизни.
— Браво, Голицская, — сказал Виталий Николаевич, и голос его разнёсся по залу. — Я не ошибся в вас.