ДВАДЦАТАЯ ГЛАВА
Репетиция сегодня была позже обычного, но я всё равно пришла раньше на пятнадцать минут — мне очень хотелось посмотреть на то, как танцует «провинциалка», как выразился Виталий Николаевич, в роли Жизель.
Дойдя до двери репетиционного зала, которая была приоткрыта, я оперлась плечом о стену и сделала вид, что перевязываю пуанты, пока сама подглядывала за происходящим в зале.
Посреди зала была она — новая Жизель, в обычном тренировочном купальнике чёрного цвета и мятой, немного потрёпанной временем юбке, которая взлетала при каждом её арабеске. Девушка старалась, прямо-таки вылезала из кожи, чтобы дотянуть носок или прыгнуть. В моменты она не попадала в такт музыки, сбивалась с ритма, переигрывала, делала слишком резкие движения руками. Но старалась.
Я почувствовала, как живот начало крутить.
«Я бы станцевала Жизель лучше, чем она! Почему вообще поставили её? Почему она получила партию моей мечты и не может станцевать её идеально?» — и другие подобные мысли начали крутиться в голове, как кадр из плёночного фильма, заедающий в кинопроекторе.
Из них меня выдернул голос Елизаветы Сергеевны, которая обращалась не ко мне, но была настолько громкой, что её услышала и я:
— Гагарина, вы снова пропустили акцент! — голос Елизаветы Сергеевны прорезал воздух, и я услышала, как в нём звучит та самая стальная нотка, которую я знала так хорошо. — Жизель не просто умирает, она прощается! Вы должны чувствовать каждую секунду. Вы не можете просто перейти от счастья к смерти, как по расписанию.
Девушка остановилась, встав в первую позицию, опуская взгляд на свои пуанты. В этом положении я могла разглядеть её лучше — пшеничные, но не блондинистые, немного кудрявые волосы были заплетены в высокий пучок; лица видно не было, только частицы профиля — ровный нос, рядом с которым была родинка, и тонкие губы.
— Вы не слушаете музыку! — продолжала Елизавета Сергеевна, подходя ближе. — Вы танцуете под счёт, а не под душу. Это не упражнение, это спектакль! Вы должны заставить зал поверить, что вы — Жизель. А пока я вижу только девушку, которая не знает, как тут оказалась.
Гагарина подняла лицо совсем немного, но этого хватило, чтобы я увидела её раскрасневшиеся глаза, будто она ребёнок, впервые увидевший мёртвого котёнка на улице.
Я продолжала смотреть на девушку, чувствуя к ней жалость — но не сочувствие, — и раздражение, смешанное с завистью.
Она стояла посреди зала, опустив голову, и я видела, как её плечи дрожат. Не от холода — от напряжения. Она пыталась сдержать слёзы, и это было видно по тому, как она сжимала кулаки, как её губы дрожали.
— Я не понимаю, что вы от меня хотите, — сказала она, и голос её был тихим, почти шёпотом.
— Я хочу, чтобы вы перестали думать, — ответила Елизавета Сергеевна, и в голосе её не было жестокости — только усталость. — Я хочу, чтобы вы чувствовали. Вы слышите музыку? Она говорит вам, что делать. Ваше тело знает, как двигаться. Просто позвольте ему.
Гагарина кивнула, заставляя себя расправить плечи. Она встала в исходную позицию, и Леонид Михайлов заиграл снова. Она начала танцевать, и я смотрела на неё, чувствуя, как внутри поднимается волна.
Теперь её танец был другим — не техничным, не идеальным, с плохими руками, но он был. До этого её танец представлял собой только набор движений, не попадающих под музыку, вымученный.
Она закончила, и в зале повисла тишина. Елизавета Сергеевна стояла неподвижно, глядя на неё, и я видела, как на её лице медленно появляется то самое выражение, которое я видела только раз — когда она была по-настоящему довольна.
— Вот, — сказала она, и голос её звучал почти мягко, — так лучше. Но это всё ещё не отлично и даже не хорошо. Отдохни пока.
Гагарина послушно кивнула и села в угол, поджимая к себе колени — будто ребёнок прячется.
Я зашла в зал почти сразу, как она ушла с середины. Дверь скрипнула, и Елизавета Сергеевна обернулась на звук, приподнимая бровь.
— Голицская, ты сегодня рано, — сказала она, и в голосе её не было удивления — только констатация факта.
— Я хотела посмотреть на новую Жизель, — ответила я, чувствуя, как внутри закипает то самое раздражение, которое я пыталась скрыть. — Она... старается.
— Старается, — повторила Елизавета Сергеевна, и в голосе её послышалась та самая усмешка, которую я слышала, когда она была недовольна. — Это самое мягкое слово, которое можно сказать о её танце. Но она хотя бы пытается.
Я смотрела на Гагарину, которая сидела в углу, обхватив колени руками, и чувствовала, как внутри поднимается волна. Она была так похожа на меня — той, которая год назад боялась выходить на сцену, боялась, что её осудят. Но сейчас я не могла испытывать к ней сочувствия. Только странную, почти физическую зависть.
— Почему именно она? — спросила я, и слова вырвались прежде, чем я успела подумать.
Елизавета Сергеевна повернулась ко мне, и я увидела в её глазах тот самый холодный блеск, который появлялся у неё, когда она собиралась сказать что-то важное.
— Потому что у нас нет выбора, — сказала она. — Это единственная балерина в труппе, которая знает партию Жизели. Она танцевала её в Ярославском театре. Не на нашей сцене, но танцевала. И через неделю у нас премьера, после неё заменит прима.
Из меня чуть не вырвалось что-то из разряда «она не тянет, вы же видите», но я до боли закусила язык и сказала только:
— Конечно. Леонид Михайлович, начинайте мою партию.
Я встала в начальную позицию и, услышав первые ноты вариации, начала танцевать. Не просто технично, а с желанием показать, что я лучше, что я больше достойна партию Жизель, даже если танцую Мирту. И именно в этом желании мне наконец удалось поймать и понять Мирту.
Я танцевала, чувствуя, как тело движется в такт музыке, как каждый шаг становится вызовом. Я не просто исполняла партию Мирты — я вкладывала в неё всю свою злость, всю свою зависть, всё то, что копилось во мне в последние дни. Я позволила себе быть той, кого я так боялась показать.
Когда музыка стихла, я замерла в финальной позе, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле. Грудь ходила ходуном, пот стекал по вискам, но внутри было странное, почти пугающее спокойствие. Я смотрела в своё отражение в зеркале и видела не Нину Голицкую, корифейку, которая получила сольную партию. Я видела Мирту. Ту, кто не прощает.
— Вот, — раздался голос Елизаветы Сергеевны, и я обернулась. Она смотрела на меня с тем выражением, которое я видела у неё только раз — когда я станцевала «Корсар», — и от этого у меня перехватило дыхание. — Теперь я вижу Мирту.
Я смотрела на неё, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое.
— Я поняла, что она такое, — сказала я, переводя дыхание.
— И это ваше главное достижение за эту неделю. Теперь осталось станцевать так на прогоне перед Виталием Николаевичем и на премьере, — сказала репетитор так, будто теперь это было для меня лёгкой задачей.
Елизавета Сергеевна смотрела на меня несколько секунд, и я видела, как её лицо постепенно смягчается.
— Ты поняла это не головой, — сказала она тихо, почти шёпотом. — Ты поняла это телом. А это самое главное. — Она кивнула в сторону пианино. — Отдохни минут десять, а потом повторим.
Я отошла к окну, прислонилась лбом к прохладному стеклу и закрыла глаза. В голове всё ещё звучала музыка, тело помнило каждое движение. Я чувствовала, как внутри поднимается та особенная лёгкость, которая появляется только после хорошей репетиции.
Через несколько минут я услышала шаги и открыла глаза. Гагарина шла ко мне, и в её походке была неуверенность.
— Привет, — тихо, будто ранняя пташка, прошептала она, — я Люся Гагарина, недавно только переехала из Ярославля. А ты Нина Голицская? Твой танец был... впечатляющим.
Люся выглядела так, будто оленёнок захотел стать девушкой — большие, налитые блеском карие глаза, тонкий носик и маленькие губы.
Я посмотрела на неё и вдруг увидела не соперницу, которая получила мою мечту. Я увидела девушку, которая пытается справиться с тем, что жизнь дала ей не то, что она хотела.
— Спасибо, — сказала я. — Ты тоже неплохо танцевала.
— Неплохо, — усмехнулась она, и в усмешке не было горечи.
Мы стояли у окна, и я смотрела на её профиль — ровный нос, родинка на щеке, тонкие губы. Она была красивой, но в ней не было той театральной уверенности, которая появляется у тех, кто долго работает на сцене.
Я смотрела на Люсю и чувствовала, как внутри тает лёд, который сковал меня, когда я смотрела на её репетицию. Она стояла рядом, теребя край своей мятой тренировочной юбки, и в её глазах было что-то, что я не могла проигнорировать — не страх, не неуверенность, а скорее растерянность. Растерянность человека, который оказался здесь не по своей воле.
— Ты из Ярославля? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Как ты оказалась в Мариинке?
Она пожала плечами, и этот жест был таким потерянным, что я почти почувствовала к ней симпатию.
— Меня пригласили, — сказала она, и голос её звучал глухо, почти безразлично. — В ярославском театре у меня была партия Жизели, и кто-то из наших репетиторов узнал, что в Мариинке ищут замену. Он порекомендовал меня. Я думала, что это шанс... но теперь я не уверена.
— Почему? — спросила я, хотя уже знала ответ.
— Потому что я не чувствую эту сцену, — сказала она, и в голосе её появилась та особенная дрожь, которую я слышала у себя, когда боялась признаться в своей слабости. — В Ярославле я танцевала на маленькой сцене, где видно каждое лицо в зале. А здесь... здесь всё иначе. Здесь я чувствую себя песчинкой.
Я молчала, переваривая её слова. Она была честна — может быть, даже слишком честна для театрального мира.
— Ты чувствуешь страх, — сказала я, и слова вырвались прежде, чем я успела подумать. — Это нормально. Я тоже боялась, когда впервые вышла на эту сцену.
— Ты? — она подняла на меня глаза, и в них мелькнуло удивление. — Ты же... ты танцевала Мирту так, будто родилась на этой сцене.
— Ты очень наивна, как и Жизель. Попробуй использовать эту черту характера на сцене, а не за кулисами, — сказала я.
Моё время на отдых вышло, и я пошла на ещё один прогон.