ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ
Следующие пять дней прошли в каком-то бешеном, непривычном темпе, полностью подчинённом балету и Мирте.
Я поднималась в пять утра, выходила из дома в полседьмого, в восемь была в театре — и до семи вечера учила партию Мирты. После сил оставалось только наклеить пластыри на кровавые мозоли и добраться домой, где я либо сразу засыпала от бессилия, либо смотрела «Жизель» — и тоже засыпала.
Елизавета Сергеевна была особенно строгой — такой я не видела её с момента моего прихода в театр. После каждой тренировки мне казалось, что мои руки вдруг стали деревянными, а ноги вовсе перестали уметь стоять на пуантах.
— Нина, — начала репетитор, пока я развязывала розовые ленточки пуант, — технично, но сыро. Научись быть тёмной, мстительной, властной. Иначе Мирту ты никогда не станцуешь.
Я кивнула, не найдя в себе сил ответить что-то Елизавете Сергеевне.
— Иди, — отрезала она жестко, почти жестоко. — Завтра начнём репетировать со всем составом.
— Спасибо, — ответила я, глотая воздух ртом, почти как мопс.
Я вышла из репетиционного зала, чувствуя, как ноги подкашиваются от усталости. Пять дней ада, пять дней, когда я почти не видела света, когда моя жизнь превратилась в бесконечный круг — пуанты, станок, Елизавета Сергеевна, снова пуанты. Голова гудела от напряжения, а в груди сидела та самая тяжесть, которую я не могла сбросить. Мирта не давалась. Я чувствовала её, но не могла поймать — как тень, которая ускользает, когда ты пытаешься её коснуться.
Я подошла к своей гримёрке и зашла туда, обессиленно падая на пуфик. Посидев так несколько минут, я принялась одеваться — натянула на себя нежно-розовый свитер поверх голого, лёгкого от пота тела, а на низ надела белую юбку из воздушного фатина по колено.
Я собиралась уже уходить, как вдруг в дверь постучали. В голове пронеслись все маты, которые я могла знать.
— Входите.
Дверь открылась, и на пороге возникла Варя, судорожно дышавшая. Она быстро прошла внутрь, закрывая за собой дверь.
— Что-то случилось?
— Да, — она села напротив меня. — Пошли в буфет, расскажу там.
Я смотрела на Варю, чувствуя, как внутри закипает смесь усталости и любопытства. Она выглядела взволнованной, но не той лёгкой взволнованностью, которую я привыкла видеть, — а той, которая бывает, когда человек не знает, как сказать то, что собирается.
— Варя, я еле стою на ногах. Если ты хочешь рассказать мне о новой коллекции помад, я, наверное, усну прямо в буфете.
Она усмехнулась, но в усмешке не было веселья.
— Не о помадах. — Она вдруг перешла на едва различимый шёпот. — Мне кажется, меня заметили с сыном спонсора.
Я смотрела на Варю, чувствуя, как слова повисают в воздухе. Она сидела напротив, сжимая край своего свитера, и я видела, как её пальцы слегка подрагивают. Это было так непохоже на неё — обычно она была собранной, уверенной, почти неуязвимой.
— Что значит «заметили»? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Кто заметил?
— Не знаю, — ответила она, и голос её дрогнул. — Кто-то из костюмерш, наверное. Или кто-то из кордебалета. Сегодня утром мне позвонила одна девочка и сказала, что слышала, как две артистки обсуждали меня.
Я молчала, переваривая информацию. Варя смотрела на меня с таким выражением, будто ждала, что я скажу что-то важное.
— И что ты будешь делать? — спросила я.
— Не знаю, — повторила она, и я услышала в её голосе ту самую усталость, которую чувствовала в себе.
Я медленно, буквально борясь с усталостью, поднялась с места, идя к двери:
— Пошли в буфет, мне нужно выпить кофе или очень крепкий чай, чтобы думать нормально.
Варя сначала закивала, словно китайский болванчик, а потом встала и пошла за мной.
Мы спустились в буфет, и я сразу направилась к стойке, чувствуя, как ноги гудят от усталости.
Продавщица — очень пухлая женщина лет сорока с противной бородавкой над губой — не спешила обращать на меня внимание, вместо этого вытирая очки с красной оправой о свою майку.
— Здравствуйте, — сказала я, постучав ногтем по столешнице, чтобы привлечь её внимание. — Можно кофе без молока и... — я взглянула на Варю, нервно грызущую губу, — ...один эклер с чаем.
Она лениво подняла на меня глаза, надевая очки.
— Кофе закончилось, — её глаза задержались на моём лице, и она брезгливо подняла бровь. — Но тебе бы не помешало что-то покрепче. Чай чёрный сделаю.
Я крепче сжала кошелёк, почти до скрипа кожи, но не сказала ничего колкого в ответ, просто ожидая свой заказ.
Через несколько минут она вынесла поднос, который я тут же схватила и пошла к столику, где сидела Варя.
Я поставила поднос на стол и села напротив Вари. Она всё ещё выглядела встревоженной, сжимая в руках чашку с чаем так, что костяшки побелели.
— Варь, — сказала я, делая глоток чёрного чая, настолько крепкого, что я поморщилась, — а ты уверена, что это правда?
— Когда мы выходили из ресторана, я увидела двух девушек из массовки «Корсара». — Она взяла эклер и откусила его, испачкав верхнюю губу в крем. — А сегодня я слышала, как обсуждали какую-то «проститутку в пачке». Я думаю, ты знаешь, что делать.
— Откуда мне знать? — спросила я удивлённо.
— Ну-у... — протянула Варя, словно не хотела говорить. — Я видела тебя с Белозёровым, когда вы стояли на ступеньках Мариинки, и он дарил тебе цветы... а потом ты убежала, — сказала она так, будто это была не реальная жизнь, а романтический фильм.
— Ты серьёзно? А кто-то ещё об этом знает?
— Нет, я тогда была одна с Елизаветой Сергеевной в зале. А, кстати, почему ты убежала?
— Не хотела, чтобы нас кто-то видел.
Варя положила полусьеденный эклер на тарелку, а после прищурила глаза, как в глупых фильмах про шпионов.
— Мне кажется, ты не договариваешь.
Варя сидела напротив, сжимая в руках надкушенный эклер, и смотрела на меня с тем выражением, которое я уже начинала узнавать — смесь любопытства и настойчивости.
— Я не договариваю? — переспросила я, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Варя, я только что отрепетировала пять часов подряд. У меня болят ноги, спина и голова. И ты хочешь, чтобы я рассказывала тебе о том, почему я не пошла с каким-то парнем?
— Не с каким-то, — поправила она, и в голосе её появилась та самая колючая интонация, которую я слышала, когда она говорила о сплетнях. — Сыном мецената. Который принёс тебе цветы.
Я допила чай, чувствуя, как горечь обжигает горло, и посмотрела на Варю.
— Варя, — сказала я, ставя чашку на стол, — я не пошла с ним, потому что не хочу, чтобы меня ассоциировали с сыном мецената. Ты же сама говорила: «Не отталкивай ухаживания, но на личные встречи не соглашайся». Я просто... сделала, как ты сказала.
— Я говорила про спонсоров, — поправила она, и в голосе её послышалась лёгкая усмешка. — А не про красивых парней, которые приносят цветы и ждут тебя у театра.
— Какая разница? Он — сын спонсора, чей отец решает судьбы балерин, даже если сам он не делает этого. Я знаю, что он может, и мне этого достаточно, чтобы не связываться. — Я сделала тугую паузу, разрывая салфетку в руках на мелкие кусочки. Закончив, я продолжила, даже не глядя на Варю: — Мне слишком дорого обошлась моя карьера и положение в театре, чтобы я рисковала всем этим ради его «любви».
Варя вжалась в стул, пряча взгляд.
— Ты сейчас понимаешь это как никто лучше, так ведь? — добавила я.
Варя подняла на меня глаза, и я увидела в них что-то, чего раньше не замечала — не привычную лёгкость, а почти детскую растерянность. Она сжала в руках салфетку, которую я только что разорвала, и начала нервно скручивать её в трубочку.
— Понимаю, — сказала она тихо, и голос её звучал глухо, почти безжизненно. — Я понимаю это лучше, чем кто-либо. Но я уже сделала свой выбор. А ты — нет.
— Что значит «уже сделала»?
— Я согласилась на встречу с Сергеем. Сыном того самого спонсора, с которым я была на банкете. Мы встречались ещё пару раз после того вечера, пока ты репетировала, — она усмехнулась, но в усмешке не было веселья. — Он сказал, что может помочь мне получить партию в новом спектакле. Что он поговорит с отцом.
Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри поднимается холодная волна.
— Варя, ты серьёзно?
— А что мне оставалось делать? — она подняла на меня глаза, и в них я увидела ту самую усталость, которую чувствовала в себе. — Ты получила роль Мирты, а я всё ещё танцую этот чёртов шарф в «Корсаре». Мне уже двадцать пять, Нина. Если я не получу нормальную партию в ближайшее время, я так и останусь «девушкой с шарфом» до конца карьеры.
— И ты получила?
— Да, я буду исполнять Батильду в «Жизели» в этом сезоне. — Сказала она, и в её голосе прорезалось что-то вроде самодовольства.
— Поздравляю. Мне неважно, как ты получила роль, главное — не подведи труппу.
Я закинула сумку на плечо и взяла пальто в руки, быстро уходя из буфета.
Я вышла из буфета, чувствуя, как слова Вари всё ещё звучат в голове. Я не осуждала её. Я понимала, почему она это сделала, но я знала, что не смогла бы так. Не потому что я лучше, а потому что я слишком много работала, чтобы позволить кому-то думать, что моя карьера — результат не моего труда, а чьей-то благосклонности.
Коридоры Мариинки были почти пусты. Только редкие шаги откуда-то сверху и тихий гул оркестра, репетирующего в соседнем зале. Я шла, не разбирая дороги, и чувствовала, как внутри поднимается та самая тяжесть, которую я так старательно пыталась сбросить последние пять дней.
Я зашла в свою гримёрку, быстро переоделась, накинула серое пальто и, взяв в руки трость-зонтик, вышла из театра. Холодный вечерний воздух ударил в лицо, отрезвляя после разговора в буфете. Я постояла на ступенях Мариинки, глядя на зажигающиеся фонари, и, постояв так с минуту, пошла к метро.
Я спустилась на станцию. На платформе было мало людей — редкие пассажиры, уставшие после рабочего дня, стояли в ожидании поезда. Я села на скамейку у края платформы и почувствовала, как усталость наваливается на плечи. Поезда не было уже несколько минут, тишина нарушалась только редкими шагами и гулом вентиляции, и я закрыла глаза, позволяя себе просто посидеть, ни о чём не думая.
— Девушка, поезд пришёл.
Я открыла глаза. Рядом стоял мужчина в форме, с усталым лицом, и смотрел на меня с лёгким беспокойством. Я моргнула, возвращаясь в реальность, и увидела, что двери вагона уже открыты.
— Спасибо, — сказала я, вставая и заходя в вагон.
Я села у окна, прислонилась головой к холодному стеклу и закрыла глаза. Поезд тронулся, и я почувствовала, как привычный ритм движения успокаивает, как мысли начинают замедляться.
Я вышла из метро, и холодный воздух снова ударил в лицо, возвращая меня к реальности.
Мне удалось довольно быстро дойти до дома и подняться в квартиру.
Я открыла дверь ключом, и из прихожей донёсся запах еды — чего-то горячего, домашнего, с лёгким ароматом лука и специй. Я сняла пальто и повесила его на крючок, чувствуя, как от тепла, которое шло из кухни, внутри разливается странное, почти забытое чувство уюта.
Из кухни выглянула мама. Она была в моём старом фартуке, с растрёпанными волосами и с ложкой в руке.
— Нина, ты как раз вовремя! — сказала она, и в голосе её слышалась та особенная теплота, которую я помнила с детства. — Я приготовила суп. Твой любимый, с фрикадельками.
Я скинула сапоги и прошла на кухню. Папа сидел за столом, читая что-то в телефоне, и, когда увидел меня, отложил его и улыбнулся.
— Ты сегодня поздно, — сказал он, и в голосе его не было упрёка — только забота. — Опять репетиции?
— Да, премьера через неделю, а мне нужно быть на ней идеальной. — ответила я, не желая долго оставаться на кухне.
Я почти смирилась с тем, что росла с бабушкой, но простить за это родителей всё ещё не могла. Как и то, что они не пришли на мой первый «Корсар». Их не было в моей жизни почти год, были только посылки, а сейчас они сидят на моей кухне и варят суп. Поэтому вся их забота, даже если она была искренней, ощущалась как скрипучий пенопласт в виде торта, покрытый кремом, — ненастоящей, но очень сладкой снаружи.
Я сказала маме что-то вроде «я не голодна» и ушла в свою комнату.
Я села на кровати, чувствуя, как усталость наваливается на плечи, тяжёлая и липкая, как мокрое одеяло. В комнате было тихо — только где-то вдалеке слышался звон посуды на кухне и приглушённые голоса родителей.
Я смотрела в стену, чувствуя, как внутри поднимается та самая тяжесть, которую я пыталась сбросить весь день. Суп с фрикадельками, мамин голос, папина улыбка — всё это было таким родным и одновременно таким чужим. Они пытались, я знала. Они хотели быть рядом. Но я не могла забыть, как их не было рядом, когда я нуждалась в них больше всего.
Телефон завибрировал, вырывая меня из мыслей. Я взяла его и увидела уведомление — сообщение от Ильи.
Я задержала дыхание, разблокировала экран и открыла чат. В нём было только одно сообщение, и оно казалось почти робким, как будто он не был уверен, что я вообще отвечу:
«Ты сегодня не пришла. Я стоял у театра и ждал тебя. Надеюсь, ты в порядке. Дай знать, когда сможешь ответить.»
Я почти минуту смотрела на сообщение, чувствуя от него режущее раздражение, смешанное с усталостью, — и ни капли тепла или чего-то подобного. Но всё же заставила себя напечатать ответ:
«Тяжёлый день, я репетировала Мирту, и завтра тоже буду занята этим.»
Я отправила сообщение и положила телефон рядом на кровать, глядя в тёмный потолок. Через минуту телефон снова завибрировал, и я поняла, что он ответил:
«По-моему, у тебя хорошо получается. Я видел тебя из окна репетиционного зала.»
«Твой папа — член совета попечительства, неужели он не научил тебя, что подсматривать это плохо?» — напечатала я, а потом добавила: — «Ты думал, что вилисы — добрые духи, так что, думаю, ты не знаешь, как должна выглядеть партия Мирты.»
«Ты права, не знаю.»
«Но мне просто нравится твой танец.» — добавил он через пару секунд.
«Спасибо. Спокойной ночи.»
«И тебе сладких снов, Нина.»
Я отшвырнула телефон, утыкаясь лицом в подушку.