ВОСЕМНАДЦАТАЯ ГЛАВА
Я сидела у гардеробной на скамейке с мягкой, обтянутой кожей сидушкой, пытаясь застегнуть молнию на сапоге, которая опять заела. Пальцы скользили по металлическим зубчикам, но молния упрямо не поддавалась, будто назло моему состоянию. Я уже хотела со злостью дернуть её, но вовремя остановилась — рвать сапоги перед премьерой не входило в мои планы.
В голове крутилось только предложение Виталия Николаевича и невозможность отказаться от него. Ведь если я подведу его и скажу «нет», то потеряю не только его расположение, но и перспективы любой сольной партии в будущем. Я буду танцевать Мирту на этой премьере.
Я наконец справилась с молнией, встала и направилась к выходу из театра. Ноги несли меня в сторону метро, но мысли были далеко. Я прошла мимо служебного входа, где обычно стоял охранник, и вдруг услышала знакомый голос:
— Нина?
Я обернулась. В дверях служебного входа стояла Анна, придерживая тяжёлую дверь плечом, чтобы та не захлопнулась. На ней был старый синий плащ, на плече висела сумка с торчащими нитками — она явно собиралась домой, но увидела меня и остановилась.
— Ты чего такая? — спросила она, подходя ближе. — Вид у тебя такой, будто ты только что узнала, что Мариинку закрывают на ремонт.
— Хуже, — сказала я, чувствуя, как слова вырываются сами собой. — Мне предложили роль Мирты в «Жизели». Через две недели премьера.
Аня моргнула, потом медленно, очень медленно, начала улыбаться. Но улыбка была не той, которую я ожидала — она была странной, почти грустной.
— Это же прекрасно, — сказала она. — Ты всегда хотела танцевать Жизель.
— Я хотела танцевать Жизель, — поправила я. — А Мирта — это не Жизель.
Я смотрела на Аню, чувствуя, как её слова оседают внутри, как те самые бусины, которые разлетелись по полу репетиционного зала. Она была права — я всегда танцевала Жизель. Не на сцене, но в жизни. Я была той, кто прощает, кто ждёт, кто надеется. А Мирта — это была не я. Мирта — это та, кто мстит.
— Я знаю, что ты сможешь, — сказала Аня, и голос её был твёрже, чем я ожидала. — Я видела, как ты танцуешь. Ты умеешь быть разной. Просто ты сама не знаешь этого.
— Откуда ты знаешь?
— Я знаю, потому что видела тебя в «Корсаре», — она улыбнулась, и в глазах её мелькнула та самая искра, которую я так любила. — Ты была одалиской, которая завлекает и соблазняет. Ты не была Жизель там. Ты была кошкой, ленивой и манящей. Если ты смогла быть ею, ты сможешь быть Миртой.
Я слушала её и чувствовала, как внутри начинает прорастать что-то новое. Не страх, не неуверенность — а почти забытое чувство, что я могу. Что я способна на большее, чем просто быть «хорошей девочкой».
— Ты знаешь, что самое сложное в партии Мирты? — спросила я, чувствуя, как слова выходят сами собой. — Это не техника. Это характер. Её нужно чувствовать, как чувствуют живое существо. Она должна дышать.
— Тогда позволь ей дышать, — сказала Аня, пожимая плечами с той лёгкостью, которая была свойственна только ей. — Ты же артистка, Нина. Ты умеешь чувствовать. Просто включи это чувство на полную мощность. Дай себе разрешение быть злой.
Я смотрела на неё, чувствуя, как внутри поднимается волна. В груди что-то дрогнуло — не страх, а почти забытое чувство свободы. Я всегда боялась злиться. Я всегда боялась быть собой. Мне казалось, что если я позволю себе чувствовать гнев, я потеряю себя. Но сейчас я начала понимать, что, возможно, я ошибалась.
— Хорошо, — сказала я, чувствуя, как слова выходят сами собой, тихо, почти шёпотом. — Я попробую.
Аня улыбнулась, и в её глазах мелькнул тот самый огонёк, который я видела у неё, когда она смотрела на старые афиши в коридоре театра.
— Вот и отлично, — сказала она.
Я кивнула ей, сильнее сжав ручку зонтика, почти до боли, и вышла на улицу.
Я вышла из театра, и холодный вечерний воздух ударил в лицо, отрезвляя после разговора с Аней. Я стояла на ступенях, глядя на зажигающиеся фонари, и чувствовала, как внутри всё ещё пульсирует та странная смесь страха и предвкушения. Я не знала, смогу ли, но я знала, что попробую.
Я сделала шаг вниз по лестнице, и вдруг услышала знакомый голос:
— Нина?
Я обернулась. У подножия лестницы стоял Илья. Он был в тёмном пальто, без шапки, с лёгкой улыбкой на губах. В руках он держал небольшой букет белых хризантем, и я заметила, как его пальцы слегка сжимают стебли — он тоже волновался.
— Илья? — я остановилась, чувствуя, как внутри поднимается волна удивления. — Что ты здесь делаешь?
— Я пришёл, — сказал он, и голос его звучал мягко, почти неуверенно, — потому что ты написала мне, что у тебя репетиции. Я подумал, что, возможно, тебе нужна будет поддержка.
От его прихода мне не было не горячо не холодно, но я вспомнила слова Вари, которая говорила принимать ухаживания, поэтому я мило улыбнулась ему.
— Я не знала, что ты придёшь, — сказала я тихо.
— Я не знал, что ты не знаешь, — ответил он, и улыбка его стала шире. Он шагнул ко мне и протянул цветы. — Это тебе.
Я взяла букет, чувствуя, как пальцы касаются холодных стеблей, как лепестки шелестят под ветром. Белые хризантемы пахли осенью и свежестью.
— Спасибо, — сказала я, чувствуя, как слова застревают в горле. — Это так неожиданно...
— Я хотел увидеть тебя, — сказал он. — И я хотел узнать, как прошёл твой день. Ты выглядишь уставшей.
Я усмехнулась, чувствуя, как напряжение начинает отпускать.
— Это мило. — Ответила я. — Ты оказался прав. Мне дали партию Мирты в «Жизели».
Илья немного помялся, а затем открыл рот, чтобы что-то сказать, но так и не сделал этого. Наверное не нашел слов.
— Прости, я не разбираюсь в «Жизели».. — он сделал паузу, — ..кто такая Мирта?
— Королева вилис.
— Вилисы... — Илья свел брови, пытаясь вспомнить, кто это. — Это духи южных славянок, помогающие обиженным и сиротам, кажется.
— Это вилы, по мифологии родственники русалок, а вилисы — духи погибших девушек до свадьбы из-за измены любимого, которые теперь мстят мужчинам по ночам.
Я стояла на ступенях Мариинки, сжимая в руках букет белых хризантем, и смотрела на Илью, который слушал меня с таким вниманием, будто я рассказывала ему тайну вселенной.
— Они заставляют мужчин танцевать, пока те не упадут замертво, — сказала я, чувствуя, как слова выходят сами собой, как будто я объясняла это не ему, а себе.
— И ты будешь их королевой? — Спросил он с ноткой настороженности в голосе.
— Буду, — сказала я, и слово прозвучало твёрже, чем я ожидала.
Илья посмотрел на меня с лёгкой улыбкой, в которой я заметила что-то новое — не просто вежливость, а искренний интерес.
— Значит, я должен быть осторожен, — сказал он, и в голосе его послышалась та особенная теплота, которую я слышала только раз — когда он говорил о своём любимом балете. — Вдруг ты заставишь меня танцевать до утра.
Я невольно улыбнулась, чувствуя, как напряжение, которое держало меня всю дорогу, начинает отпускать.
— Я не заставляю танцевать тех, кто приносит цветы, — ответила я, поднимая букет. — Это было бы неблагодарно.
Он улыбнулся, и мы так и продолжили стоять на ступеньках — я на нижней, он почти на самой высокой.
Ветер трепал лепестки цветов, поэтому я сильнее прижала к себе букет, накрывая его рукавом.
— Ты голодна? — спросил он вдруг, и вопрос прозвучал так просто, что я на мгновение растерялась.
— Что?
— Я знаю одно место, — на этот раз он звучал настойчиво. — Оно не особо далеко отсюда, минут десять на машине.
— Это очень мило с твоей стороны, но я не могу. — Не грубо, но достаточно твердо ответила я, спускаясь со ступеньки на асфальт.
Я смотрела на Илью, чувствуя, как его слова повисают в воздухе между нами. Он стоял на ступеньке выше, и ветер слегка трепал его волосы, делая его ещё более уязвимым. Он смотрел на меня с той смесью надежды и растерянности, которую я видела у него в первый раз, когда он протянул мне визитку.
— Ты уверена? — спросил он тихо, и голос его звучал мягче, чем я ожидала. — Я не хочу тебя торопить. Просто... мне показалось, что тебе нужна компания.
Я сжала стебли хризантем, чувствуя, как они холодят пальцы. Его слова были такими простыми и искренними, что внутри что-то дрогнуло.
— Я не хочу чтобы нас кто-то видел, понимаешь? Если меня заметят с сыном мецената, а на следующий день я получу род Мирты — слухи обеспечены. — Я посмотрела на него через плечо, — если тебе не все равно на меня то, пожалуйста, не создавай мне проблем на работе.
Я отвернулась от него и быстро начала уходить, не оборачиваясь. Он не пошел за мной, я поняла это, ведь не услышала топот шагов позади, но все равно хотела уйти как можно быстрее.
Я стояла на углу, переводя дыхание. Букет хризантем я всё ещё сжимала в руках, и лепестки уже начали слегка увядать на холоде. Илья не пошёл за мной — я была уверена, что он остался стоять на том же месте, глядя мне вслед. И это было правильно. Но внутри что-то противно ныло — не жалость, а странное чувство, будто я только что захлопнула дверь перед кем-то, кто мог бы войти.
Я прошла ещё несколько шагов и остановилась у фонаря. Свет падал на букет, делая лепестки почти прозрачными. Я поднесла цветы к лицу, вдохнула их запах — холодный, горьковатый, осенний. И вдруг поняла, что не хочу их выбрасывать.
Я достала телефон и увидела сообщение от Ильи.
«Я понял. Но цветы оставь. Они тебе к лицу.»
«Хорошо, оставлю.»
Когда я вошла в квартиру, там было тихо. Родители, судя по всему, уже легли спать. Мирра сидела на кухне, уткнувшись в телефон, и, когда увидела меня с цветами, удивлённо подняла бровь.
— Это мне? — спросила она, и в голосе её не было привычной колкости. Только любопытство.
— Да, тебе, — я протянула ей хризантемы.
Отдав ей букет, я сняла с себя пальто и прошла в комнату.
Я села на кровать, чувствуя, как усталость наконец наваливается на плечи. За дверью я слышала, как Мирра возится с цветами — ищет вазу, наливает воду, тихо напевает что-то. Это было так странно и так правильно, что я на мгновение закрыла глаза, позволяя себе просто дышать.
Через несколько минут в дверь постучали.
— Можно? — голос Мирры был тихим, почти робким.
— Входи.
Она открыла дверь и зашла. В руках она держала вазу с хризантемами — они стояли в старой, потрескавшейся керамической вазе, которую мы когда-то купили на блошином рынке. Мирра поставила вазу на подоконник, поправила цветы и повернулась ко мне.
— Спасибо, — сказала она, и в голосе её не было привычной колкости. Только тихая, почти неуверенная благодарность. — Я не ожидала, что ты принесёшь их мне.
— Я тоже не ожидала, — призналась я, чувствуя, как на губах появляется улыбка. — Просто... они были слишком красивыми, чтобы оставить их умирать на улице.
Мирра села на край кровати, и я заметила, как она теребит край футболки — жест, который я помнила с детства. Она всегда так делала, когда хотела что-то сказать, но не знала как.
— Нина, — начала она, и голос её дрогнул, — я хочу попробовать найти работу. Я не хочу уезжать из Петербурга обратно к родителям.
— Неужели? Я могу тебе помочь, видела объявления около театре, что в кофеине ищут бариста. Ты варишь вкусный кофе, посмотри об этом видео, и можем сходить на собеседования.
Я смотрела на Мирру, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёплое. Она сидела на краю моей кровати, теребя край футболки, и в её глазах я видела не привычную колючую защиту, а что-то другое — почти робкую надежду.
— Ты правда думаешь, что у меня получится? — спросила она, и голос её был тихим, почти детским.
— Я думаю, что у тебя получится, если ты сама этого захочешь, — ответила я. — Бариста — это не ракетостроение. Главное — желание учиться и улыбаться людям. А ты умеешь улыбаться, когда хочешь.
Мирра усмехнулась, и в этой усмешке я услышала ту самую искру, которую так давно не слышала.
— Я умею улыбаться, когда мне платят, — сказала она, и мы обе рассмеялись — легко, почти по-детски.
— Тогда завтра я покажу тебе объявление, — сказала я, чувствуя, как внутри разливается тепло. — И мы сходим на собеседование вместе. Если хочешь, я даже одолжу тебе своё белое пальто. Чтобы ты выглядела как настоящая солистка.
— Спасибо, — сказала она, и голос её дрогнул. — Я знаю, что была дрянью. Я знаю, что я тебя подводила. Но я хочу измениться. Правда.
— Неужели угроза вернуться в Екатеринбург на тебя так подействовала?
— Можно и так сказать.
Мирра встала, подошла ко мне и обняла. Это объятие было неловким, почти неуклюжим — мы не обнимались уже очень давно. Но в нём было столько тепла, что я почувствовала, как слёзы подступают к глазам.
— Спокойной ночи, Нина, — сказала она, отстраняясь. — И спасибо за цветы.
— Спокойной ночи, Мирра.
Она вышла из комнаты, и я слышала, как её шаги затихают в коридоре. Я сидела на кровати, глядя на хризантемы, которые стояли на подоконнике, и чувствовала, как внутри разливается то самое тепло, которое я так долго искала.