СЕМНАДЦАТАЯ ГЛАВА
Я намеревалась уйти как можно быстрее. Благо, мне не нужно было собирать сумку для репетиций — все уже было в гримерке.
Накинув на плечи серое пальто, я начала крутится перед зеркалом. Это был мой маленький, но постоянный ритуал, делающийся для того, чтобы заметить пятна или волосы на уличной одежде и не идти так в театр. Вдруг что-то лежащее на полке у зеркала сверкнуло серебряным, и мой взгляд зацепился за это. Я встала на место и подошла к полке, дабы достать блестящий предмет.
Им оказалась брошь в виде Эйфелевой башни, старая, но все еще красивая. Пару секунд попинав мысли в голове, я вспомнила откуда она у меня оказалась.
В четырнадцать лет я сходила по Парижу с ума, трындела бабушке, как хочу там побывать, — она обычно отвечала, что если я стану примой, то смогу выступить хоть в парижском Гранд-Опера, — даже повесила флаг Франции на стену и поставила бюст Наполеона во главе своего стола. Бабушке такие изменения вообще не нравились, она сначала уговаривала меня снять флаг, потом просто ворчала и, наконец, смирилась.
Я улыбнулась кончинами губ, расстегивая две пуговицы на пальто и вещая на белый жакет брошь.
Уже перед выходом в углу, я заметила свой зонтик, под которым мы вчера прятались с Аней и выбирали платье для банкета с Варей. Хотя на улице было туманно и серо, что для Петербурга обычно, дождь не планировался, но я все равно взяла трость зонтика в руки. Пальцы коснулись нежно-розовой ткани, приятно зашелестевшей под пальцами.
Зонтик, как и брошь, стал символом радостных воспоминаний, поэтому держа его мне стало совсем капельку легче. И повесив его за крючок на запястье, я вышла из квартиры.
Выйдя на улицу, в нос ударил свежий воздух, который обжигал ноздри после квартирного, состоящего из маминых терпких духов, перегара и моих кремов с нежным запахом цветов. Спина непроизвольно выпрямилась — не по балетному, как на репетициях и в па-де-ша, а как будто с плеч спал камень.
Я пошла к станции метро, попутно разглядывая прихожих: девушек и женщин в бледно-розовых пальто или серых плащах, идущие рядом мужчины и парню, зачастую одетые проще — коричневые кожанки или черные пуховики, из которых выглядывали синие воротники рубашек, даже уличных кошек я тоже внимательно рассматривала.
От этого мне становилась легче. Мысли о разговоре не счесали, но становились легче, когда я понимала, что у всех этих людей тоже есть свой проблемы.
Я зашла в метро, где мне подвернулась маленькая, но удача — поезд приехал сразу, как только я спустилась на станцию. В вагоне было мало людей, я заняла место в конце и надела наушники, включив видео второго акта Жизель, дуэт Мирты и Жизель.
Я смотрела балет гипнотически, чуть не проворонив станцию, пулей вылитая из почти закрывшихся дверей.
Убрав в сумку телефон и наушники, я спешно покинула станцию, идя к театру.
***
Я натянула на себя бледно-розовый топ, поверх черного купальника и тренировочной юбки, похожей на марлю, только черную. Взяв с собой телефон и наушники, чтобы репетировать одалиску, пока остальные танцуют вилис, я пошла в репетиционный зал.
Когда я вошла в зал, никто не обратил на меня внимание. Все девушки в блинных белых юбках, похожих на туман или мокрую вату, слушались указания Елизаветы Сергеевны и выполняли их. Я заняла место в углу, включив музыку второго акта «Корсара», начиная танцевать, но все же поглядывала в сторону вилис и Мирты.
Уже с больше двух десятков минут я тянулась, танцевала и представляла себя в гареме. За все время непрерывного танца, ведь прыжки я не исполняла, потому боялась, что это помещает хожу репетиции, я уже представила все в мелких подробностях.
Я стою босиком на бархатном ковре, ярко-фиолетового цвета с узорами цвета фуксии. Рядом с обеих сторон стоят горшки, украшенные золотой росписью, с высокими цветами. Я, в голубом костюме, украшенным серебристыми нитками, рукава которого поднимаются как лазурный дым после каждого взмаха, сильно заметна на фоне изумрудных стен. Гости вокруг меня внимательно наблюдают за каждым движением, я будто слышу их вздохи, шепот и резкий женский крик.
Глаза распахнули, потому что крик был не флером в моей голове — он был самым настоящим, за которым последовали еле слышные стоны и вздохи. Их издавала артиста, исполняющая Мирту. Она сидела на полу, держась за лодыжку.
— Не двигайте её! — крикнула Елизавета Сергеевна, подбегая к ней. — Дайте ей место!
В зале начался хаос — кто-то побежал за медиком, кто-то в шоке закрыл лицо руками, а кто-то просто встал вдоль стены. Елизавета Сергеевна заметно занервничала, начав теребить свои жемчужные бусы. Она оттянула их от шеи так сильно, что они лопнули с громким щелчком, и бусины разлетелись по всему полу.
Одна вилиса поскользнулась на них и, в попытке удержаться, схватилась за другую, утаскивая ее за собой на паркет.
Я смотрела на все это почти минуту, а потом, как сорвалась, побежала на выход из репетиционного зала, а потом в гримерку.
Добежал до гримерки, я с громким ударом захлопнула дверь, а после судорожно начала собираться. Я не виновата в том, что случилось с Миртой, но уже всеми позвонками успела прочувствовать последствия — через две неделю премьера «Жизели» в этом сезоне, а Мирту, причем такую же хорошую, какой она было до этого, что-то из разряда «миссия невыполнима», — и хотела поскорее уйти.
Я уже готовилась накинуть пальто, но перед этим хотела заглянуть в телефон и посмотреть вероятность дождя, как вдруг не смогла найти телефон на туалетном столике. Ударив по карманам штанов, я тоже не нашла его. Он остался в репетиционном зале, и мне нужно было идти за ним, ведь телефон — не бутылка воды, чтобы можно было забрать его завтра.
Я стояла посреди гримёрки, чувствуя, как внутри закипает паника.
— Блять, — прошептала я, хватая себя за голову.
Я могла бы оставить его там, забрать завтра, но в телефоне были заметки с хореографией, музыка к «Корсару», планы на неделю. И главное — я не могла позволить себе потерять его сейчас.
— Ладно, — сказала я, выдыхая, — просто зайду и сразу выйду. Никто не заметит.
Я оставила пальто на стуле — слишком громоздкое, чтобы тащить с собой — и выскользнула из гримёрки. Коридоры были пусты — все собрались в репетиционном зале, где продолжался хаос. Я подошла к двери, приоткрыла её и заглянула внутрь.
В зале всё ещё было шумно. Девушка с ногой сидела на полу, опираясь на чью-то руку, вилисы стояли вдоль стены, нервно перешёптываясь. Елизавета Сергеевна собирала жемчуг с пола, и я видела, как её руки дрожат. Никто не смотрел на меня — все были заняты случившимся.
Я скользнула вдоль стены к подоконнику, где оставила телефон. Он лежал там же, где и был — рядом с бутылкой воды, чёрный, почти незаметный в тени. Я схватила его и уже хотела выскользнуть обратно, как услышала голос Виталия Николаевича.
—... Елизавета Сергеевна, — он звучал непривычно грозно и запахано, особенно после его ласковых «Ниночка, Варечка» и прочих комплиментов. — Как у вас перед за несколько недель до премьеры обе, и Жизель и Мирта, на паркете разложились? Мне, бляха, как спектакль спасать, если у двух прим ушибы. — В голосе слышалось, как он начинает закипать.
— Но Жизель же мы заменили... — проговорила испуганно Елизавета Сергеевна.
— Да кем вы ее заменили? — Он ударил ладонью по коленке. — Девчонкой, которая эту Жизель танцевала раз в жизни в своей ярославской провинции, потому что у актрисы тоже нога подвернулась!
— Она знает партии Жизель, а больше за две недели их никто не запомнит.
— Это ладно, — Виталий Николаевич громко выдохнул через ноздри, — а есть ли у вас провинциалка, которая знает партию Мирты? Как нам спасать второй акт?
Я попыталась тихо уйти, прижимая телефон к груди. Но вдруг половица резко скрипнула подо мной, и все, кто был в зале, уставились на меня.
Я замерла, чувствуя, как кровь отливает от лица. Все взгляды в зале скрестились на мне — Виталий Николаевич, Елизавета Сергеевна, вилисы, даже пострадавшая Мирта, которая сидела на полу, подняла на меня глаза.
— Голицская, — сказал Виталий Николаевич, и голос его звучал уже не так грозно, как минуту назад. Скорее настороженно. — Ты что здесь делаешь?
— Я... телефон забыла, — выдавила я, чувствуя, как щёки заливаются краской. — Я уже ухожу, простите.
Я сделала шаг к двери, но голос Виталия Николаевича остановил меня:
— Постой.
Я обернулась. Он смотрел на меня, и в его глазах появилось то самое выражение, которое я видела на банкете — почти оценивающее, изучающее.
— Ты знаешь партию Мирты? — спросил он, и от этого вопроса у меня перехватило дыхание.
— Я... — начала я, чувствуя, как язык заплетается. — Я знаю хореографию второго акта. Бабушка показывала мне «Жизель» ещё в детстве.
— Показывала по телевизору или в театре? — Он прищурился. — Это разные вещи.
— Она водила меня на спектакли в Мариинку, — ответила я, чувствуя, как в груди начинает биться сердце быстрее. — Когда я поступила в академию, она показывала мне записи «Жизели» с разными составами. Я видела эту партию десятки раз. — Я замолчала, переводя дыхание. — Но это не значит, что я могу её станцевать.
В зале повисла тишина. Елизавета Сергеевна подошла ближе, сжимая в руках бусины от порванного жемчуга.
— А кто-то сейчас может её станцевать? — спросила она, и голос её звучал устало.
Виталий Николаевич посмотрел на неё, потом на меня. И я видела, как в его голове зреет решение — то самое, от которого у меня внутри всё переворачивалось.
— Голицская, — сказал он, и голос его был ровным, почти спокойным, — через две недели премьера «Жизели». У нас нет Мирты. Ты знаешь партию. Ты уже доказала, что можешь танцевать сольные роли. Я даю тебе шанс.
Я почувствовала, как внутри всё замирает. Слова повисли в воздухе, и я слышала, как они отдаются в стенах зала, как проникают в каждую клетку моего тела.
— Виталий Николаевич, — сказала я, чувствуя, как голос дрожит, — я не знаю, смогу ли я...
— Подумай об этом дома, но завтра ты обязана прийти ко мне в кабинет и сказать, согласна ли ты на это.
Я испуганно кивнула и вышла из зала как можно быстрее, но не бегом.
Грудная клетка под белым жакетом поднималась и опускалась. Я прислонилась спиной к стене, чтобы успокоить дыхание, но не могла.