ШЕСТНАДЦАТАЯ ГЛАВА
Еле как затащив большой чемодан родителей на нужный этаж, мы вошли в квартиру.
В прихожей началась толкучка — каждый пытался занять место на крючке для своего пальто или пузырька и для сапог на обувной полке.
Тоже самое началось и в ванной, куда все пошли мыть руки. Я не стала ждать, пока мама снимет все кольца с пальцев, чтобы не портить золото мылом или папа не прочистит всю грязь под ногтями, царапая мыло, поэтому пошла помыть руки на кухню.
В момент, когда я отряхивала руки от капель воды, туда зашел отец. Он обтирал о клетчатую рубашку мокрые руки.
— Ну, идите сюда, говорить будет, — сказал он, стараясь воссоздать тон главы семьи, и сел во главе стола, еле протиснувшись между холодильником и столешницей.
Внутри что-то дрогнуло, и вцепилась ногтями в раковину, чувствуя подушечками пальцев холодный металл. Заставив себя убрать руки, я медленно, будто это могло оттянуть момент, подошла к столу и села напротив отца.
Через несколько секунд в кухне появилась мама, удивленно хлопая ресницами, а за ней еле плелась, как за мамой уткой, Мирра, наматывая на кулаки рукава худи.
— Дорогой, прямо сейчас? — Обеспокоено защебетала мама, кладя руку на грудь. — Может, чай сначала выпьем? Мы для него даже конфеты купили, шоколадные! От «Конфи», твоей любимой фабрики, Нина.
— Никаких конфет! — Отец поднял указательный палец и помотал им, от чего мне стало смешно, но я перекрыла рукой губы — хотя это было уже не нужно, ибо улыбка попала сразу, как я вспомнила о скором разговоре.
— Да, мамуль, давайте сначала решим все... вопросы, — проговорила я не без тяжести.
Мама развела руками, но все равно села на стул рядом со мной.
Мирра же садиться не стала, оперевшись у стены. Отец приказал ей сесть, поэтому она вынуждена была присесть на единственный свободный стул — рядом с отцом.
Отец помолчал несколько секунд, собираясь с мыслями. Я смотрела на его руки — они лежали на столе, сцепленные в замок, крупные, с въевшейся грязью под ногтями. Руки рабочего человека, который не привык говорить о чувствах.
— Мы приехали, чтобы поговорить, — начал он. Голос звучал глухо, как всегда, когда он говорил о чём-то важном. — Обеих вас послушать. А не чтобы кто-то кого-то выгонял или обижал.
— Никто никого не выгоняет, — сказала я, чувствуя, как внутри закипает злость. — Я просто сказала, что если Мирра не начнёт работать и платить за себя, я не смогу её содержать. Это называется «быть взрослой».
— А ты считаешь себя взрослой? — спросила Мирра, и голос её был тихим, но в нём слышалась та самая колючая интонация.
— А ты считаешь, что нет? — я повернулась к ней. — Я работаю, я плачу за квартиру, я содержу тебя. По-твоему, это не взрослость?
— Девочки, — мама подняла руку, пытаясь остановить нас. — Давайте спокойно.
— Спокойно, мама, я спокойна, — я откинулась на спинку стула. — Я просто хочу понять, что мы тут обсуждаем. Моя позиция ясна: я не могу тянуть Мирру вечно. У неё есть руки, ноги, голова — пусть работает.
— А если я не хочу работать там, где меня будут унижать?
— А ты думаешь, меня не унижают? — спросила я. — Когда я была в кордебалете, когда я получала роль нечестно — мне было легко? Но я не ныла. Я работала.
Отец кашлянул, привлекая внимание.
— Мы знаем, что ты работаешь, Нина, — сказал он. — Мы знаем, что ты сильная. Ты всегда была сильной, прямо как я, нас обоих воспитала моя мама. И тебе досталась от нее квартира, полностью твоя, а вот Мирра... понимаешь, дочка, не такая, как ты.
Я почувствовала, как внутри что-то ёкнуло. Эти слова — «ты сильная» — я слышала их столько раз, что они превратились в проклятие.
— Сильная, — повторила я, чувствуя, как голос становится тише. — Да, я сильная.
Потому что бабушка вырастила меня балериной, поставила меня на ноги и пуанты, а вы? Где были вы? — Голос становился громче. — Что вы сделали для того, чтобы я была сильной? Даже на мой спектакль не пришли. — Я усмехнулась без веселья, скорее, с укором.
Я смотрела на отца, и в голове крутилась одна и та же мысль: он говорит, что я сильная, но это не комплимент. Это просто способ снять с себя ответственность.
— Пап, ты правда думаешь, что «сильная» — это комплимент? — спросила я, и голос мой звучал ровно. — Когда человеку говорят «ты сильная», это значит, что на него можно не обращать внимания. Что он справится сам. Что его можно не жалеть.
Мама вздохнула, но ничего не сказала.
— А знаешь, что я помню из детства? — продолжала я. — Я помню, как бабушка водила меня в театр, когда мне было шесть. Как она заплетала мне косички перед экзаменами. Как она говорила: «Ты будешь танцевать на большой сцене, я знаю». А вы где были? Вы были в Екатеринбурге. Звонили раз в месяц, спрашивали, как дела, и снова исчезали.
— Нина, мы работали, — сказал отец, и голос его стал глуше. — Мы не могли...
— Конечно, вы не могли! — Громко ответила я, но это был не крик, а что-то схожее с чоканьем шампанским в длинных бокалах. — Зато, когда появилась Мирра, вы смогли все: посещали каждый ее утренник, брали с собой на отдых в Египет, ужинали каждый вечер вместе, а я, пап, а я?! Про меня можно забыть, потому что бабушка меня поднимет?
Я смотрела на отца и чувствовала, как слова повисают в воздухе, тяжелые, как мокрый фатин. Он молчал. Мама молчала. Мирра смотрела в пол, наматывая рукава худи на кулаки.
— Нина, — тихо сказала мама, — мы не хотели, чтобы ты чувствовала себя забытой...
— А я чувствовала, — ответила я, чувствуя, как голос начинает дрожать. — Каждый день. Каждый раз, когда вы звонили и спрашивали только о том, как дела, не вдаваясь в подробности. Каждый Новый год, когда я оставалась с бабушкой, потому что вы не могли приехать.
— У нас не было денег на билеты, — сказал отец, и голос его был глухим.
— А у бабушки были? — спросила я, и в голосе моём послышалась та самая колючая интонация, которую я ненавидела в себе, но не могла остановить. — У неё была пенсия и репетиторство по физике, но она покупала мне новые пуанты и пачки, водила меня в театр, платила за академию...
Я замолчала, но не потому что слов не осталось, просто в горле пересохло.
— Ниночка, но мы не могли тебя забрать, понимаешь? — Ее голос звучал убаюкивающе ласково. — Мы жили и живем в маленькой однокомнатной квартире на окраине, тогда мы получали мизерную зарплату... У нас не было условий.
— А Мирру вы забрали, — ответила я, и голос мой был ровным, почти безразличным. — Для неё условия нашлись.
— Мирра была младше, — сказала мама тихо.
— Всего на два года. Ей было пять, а мне семь! — Я посмотрела на неё, чувствуя, как внутри поднимается что-то холодное, вязкое. — Семь лет, мама. Я плакала по ночам, потому что думала, что вы меня не любите.
Мама попыталась положить руку на мое плечо, но я звонко оттолкнула ее руку, опираясь спиной о стену.
— И была права. Вы не любите меня так, как Мирру, и не полюбите никогда. Потому что меня воспитывала бабушка, а Мирру — вы.
— Нина, — сказал отец, и я видела, как он пытается подобрать слова, — мы любили тебя. Просто по-другому. Мы знали, что ты справишься.
— Настолько по-другому, что даже не пришли на мой дебютный спектакль? Я выступала перед полным залом чужых людей, пока вы жалели Мирру по телефону и не парились, потому что «я сама справлюсь». И справилась.
— Что-то должно быть справедливо. Тебе и так досталось двухкомнатная квартира от бабушки. — Вдруг раздался голос Мирры. Я повернулась к ней. Она всё ещё сидела, наматывая рукава худи на кулаки, и смотрела в стол. — Ты росла в столице, пусть и культурной, получила образование в лучшей балетной академии, пока я жила на кухне нашей однушки в Екатеринбурге и донашивала мамины кофты.
Я смотрела на Мирру, чувствуя, как её слова врезаются в воздух, как осколки стекла. Она не кричала. Она говорила тихо, почти устало, и это было страшнее любого крика.
— Ты правда так думаешь? — спросила я, и голос мой был ровным, но внутри всё дрожало. — Что мне всё досталось просто так?
— А разве нет? — Мирра подняла на меня глаза, и в них не было злости — только глухая, выжженная усталость. — У тебя есть квартира, бабушка буквально провела тебя за ручку до места в Мариинке, тебе дали сольную партию. А я что? У меня есть только комната в твоей квартире на птичьих правах и перспектива поступить в ПТУ, потому что с моими баллами меня больше никуда не возьмут в Питере!
— Так возьми себя в руки и сдай ЕГЭ нормально! — вырвалось у меня громче, чем я планировала. — Ты же год прогуляла, а теперь хочешь, чтобы тебя взяли в престижный вуз?
— А тебя взяли? Или тебя привели за ручку?
— Меня никто не приводил! — Я стукнула ладонью по столу, и тарелки жалобно звякнули. — Я вставала в шесть утра, репетировала до кровавых мозолей, пока ты спала. Бабушка дала мне квартиру, но она не дала мне талант и характер. Я сама это заработала.
— Квартиру она тебе дала! — крикнула Мирра, и я увидела, как в её глазах блестят слёзы. — А мне не дала ничего! Я даже не знаю, где я буду жить, если ты меня выгонишь. У меня нет ни копейки, Нина! У меня нет ничего!
В кухне повисла тишина. Мама сидела, прижав руки к груди, и смотрела на нас с таким выражением, будто её сердце разрывается на части. Папа молчал, сцепив руки в замок, и я видела, как его пальцы сжимаются так сильно, что костяшки побелели. Я смотрела на Мирру и чувствовала, как внутри поднимается то самое холодное, вязкое чувство, которое я так ненавидела. Это была не злость. Это была усталость.
— Значит, дело в квартире, — сказала я тихо. — Ты завидуешь мне не из-за карьеры, не из-за балета. Ты завидуешь квадратным метрам.
Мирра отвернулась к окну, и я видела, как её плечи дрожат. Она не ответила.
— Мирра, — сказала я, чувствуя, как голос становится твёрже, — бабушка оставила квартиру мне, потому что я жила с ней. Потому что она растила меня. Это не было несправедливостью. Это была её воля.
— А я что, не внучка? — Мирра повернулась ко мне, и я увидела, что слёзы текут по её щекам. — Я что, не имею права на часть?
— А ты имеешь право на мою квартиру? — спросила я, и в голосе моём послышалась та самая колючая интонация. — Ты хочешь, чтобы я отдала тебе половину того, что бабушка оставила мне? Нет.
Папа медленно расцепил руки. Он смотрел на Мирру, потом на меня, и я видела, как он пытается найти слова.
— Мирра, — сказал он, и голос его был глухим, почти хриплым, — моя мама оставила квартиру Нине, потому что она растила её. Она хотела, чтобы у Нины было место, где она сможет жить и работать. Я не могу поменять ее выбор...
— Но... — резко воскликнула мама, — Мирра, ты же знаешь, что всегда можешь поехать с нами, мы бы могли сдать нашу однушку и снимать двушку, если тебе нужна комната...
Я почти закатила глаза, если бы сердце не начало щипать, будто туда вставляют иголки. Родители снова пытались плясать под дудку Мирры, но дудка была сломана — возможностей оставить Мирру в Петербурге у них не было, если бы я не согласилась ее приютить.
Мама пыталась говорить что-то еще, но глаза Мирры снова начали слезиться. Я смотрела на это как на театральную постановку, пародию на трагикомедии Шекспира и думала, как же меня уже тошнит от вечных слез сестры, когда что-то идет не по ее хотению.
— Нет! — Громко всхлипнула она. — Я не хочу обратно! У меня нет друзей в Екатеринбурге, перестанете пускать меня гулять, — она имела ввиду гулянки по клубам, и мы все это поняли, — заставите поступать на кондитера и работать флористом! Я не хочу так жи-и-ить. — Протянула она, заливаясь слезами.
— А что ты хочешь?! — Впервые за вечер папа повысил голос так, что дрогнула даже я. — Скажи уже, что ты хочешь.
Мирра скривила лица в обиде, вытирая глаза, а после заревела с новой силой, бубня что-то. Вроде, «не знаю».
Мама уткнулась в ладони, шепча:
— Почему это случилось. Ты же была такой прилежной девочкой, хорошо училась, не думала о клубах и парнях...
— Потому что вы мне не давали! Надо мной все смеялись, когда ты меня за ручку полила до пятого класса в школу и ходила на школьный двор, прятаться за деревья, когда я гуляла там с классом! Я даже на ночевку ни разу за школьные годы не ходила, только училась! — Прокричала Мирра, пряча голову в колени.
Я смотрела на Мирру, которая плакала, уткнувшись в колени, и вдруг поняла, что она тоже была в клетке. Просто моя клетка была из станка и пуантов, а её — из маминой тревоги и отцовских запретов. Мы обе не знали, что такое быть свободными. Просто я выбрала танцевать, а она — сбегать.
— Я пойду. — Сказала я безэмоционально, и слова начали разрушая тишину, нарушаемую только вздохами мамы и всхлипами сестры. — Мне пора в театр.