ПЯТНАДЦАТАЯ ГЛАВА
— Абонент временно недоступен, перезвоните позже, — в десятый раз раздалось из телефонной трубки.
Пальцы сильнее сжали мятный чехол телефона, а после резко отпустили, и он упал на столешницу.
Родители должны скоро приехать, а Мирра так и не взяла трубку. Я уже расстегнула пуговицы нежно-розового пальто, а чёрный, под цвет пуговиц на пальто, берет я нервно мяла в руках.
Я снова набрала номер сестры, ходя по узкому коридору из стороны в сторону. На звонок никто не ответил, но на этот раз его сбросили.
Через несколько минут и ещё пары попыток дозвониться я услышала поворот ключей во входной двери и сразу устремилась туда.
На пороге, кутаясь в кожаную куртку, стояла Мирра. Она выглядела, мягко говоря, не свежо и тем более не для встречи с родителями — с растрёпанными и грязными волосами и сонным видом. В нос ударил запах, от которого я поморщилась: смесь пота, сигарет, алкоголя и вони изо рта.
— Где ты была?! — вскрикнула я, прикрывая нос ладонью. — Родители приезжают через час, а ты похожа... на бездомную с вокзала!
Она прошла мимо меня, не глядя в глаза, и направилась в свою комнату.
— Я была у подруги, — бросила она через плечо, но голос её был глухим, безжизненным, как у человека, который не спал несколько суток.
— У подруги? — я пошла за ней, чувствуя, как внутри закипает злость. — Ты выглядишь так, будто ночевала не у подруги, а в клубе. Ты пила?
Мирра остановилась у двери своей комнаты, не оборачиваясь. Её плечи были опущены, и я видела, как она сжимает ручку двери.
— Не начинай, Нина, — сказала она тихо, почти шёпотом. — Я не в настроении.
— А я — в настроении? — я подошла ближе, чувствуя, как голос начинает дрожать от злости. — Родители будут на вокзале через час, по твоей прихоти, а ты бухала всю ночь! Ты бухаешь три дня подряд перед приездом родителей, вместо того чтобы хотя бы попытаться искать работу!
— Нина, не начинай, — сказала она, и в голосе её появилась та самая колючая интонация, которую я ненавидела. — Я имею право отдохнуть.
— Отдохнуть? — я шагнула к ней, чувствуя, как голос начинает дрожать. — Мирра, ты живёшь в этом городе только благодаря мне, не работаешь, но почему ты отдыхаешь больше всех?
— Я не просила тебя тащить эту квартиру, — сказала она, и голос её стал резче. — Ты сама решила быть «хорошей сестрой». Я тебя об этом не просила.
Она стояла в дверях своей комнаты, сжимая ручку, и в её глазах больше не было той растерянности, которую я видела раньше. Только глухая, колючая защита.
— Ты правда думаешь, что я делаю это для того, чтобы быть «хорошей сестрой»? — спросила я, и голос мой был тихим, почти шёпотом. — Я делаю это, потому что ты — моя сестра. Потому что я не могу смотреть, как ты катишься вниз, и ничего не делать.
Мирра подняла на меня глаза, и я увидела, как дрогнули её губы.
— Я не качусь вниз, а просто проживаю свою молодость, пока ты проживаешь её у станка.
— Проживай, только не у меня дома. У тебя час, чтобы сделать себя менее похожей на потасканную проститутку, потому что родителей забирать мы поедем вместе.
Мирра застыла в проходе, и я заметила, как её зрачки сузились от слов о «потасканной проститутке». Но сейчас мне было всё равно на её боль или обиду, я устала бояться её обидеть.
— Бегом, — грубо добавила я.
Мирра вся затряслась и поджала губу, громко хлопнув дверью.
Я стояла в коридоре, глядя на закрытую дверь. Тишина в квартире стала липкой, как те самые сантиметры между мной и захлопнутой дверью.
Я подошла к двери и постучала — тихо, почти осторожно.
— У тебя сорок пять минут, — сказала я. — Я жду в прихожей. Если ты не выйдешь, я поеду одна.
Из-за двери не донеслось ни звука. Я прислонилась спиной к стене и закрыла глаза. Я не знала, выйдет ли она. Но я знала, что если она не выйдет — я поеду одна.
Я выдохнула так устало, как после долгой, бесконечной репетиции.
---
Мы вышли из подъезда нашей сталинки на улицу, где нас уже ждала машина.
На мне было розовое пальто и элегантный берет — перед мамой и папой я хотела выглядеть как модель с журнала или просто достаточно хорошо. А вот Мирра собрала волосы в небрежный пучок, из которого уже выпало несколько сальных прядей, накинула поверх чёрный пуховик и облилась дезодорантом с запахом абрикоса, и даже не пыталась выглядеть нормально перед родителями.
При всём моём внешнем совершенстве внутри меня контузило — от Мирры и её появления, и от того, что пришлось вызвать такси. Благо, был не час-пик, поэтому цены были ещё приемлемые.
Усевшись в салон автомобиля, мы только поздоровались с водителем, и больше никто из нас не издал ни звука.
Мирра, как мне показалось, демонстративно отвернулась от меня к окну, скрестив руки на груди. Я же с балетной осанкой сидела прямо, глядя на кончики своих сапог.
Такси остановилось у Московского вокзала, и я на мгновение замерла, глядя на огромное здание с колоннами и часами на фасаде. Вокзал всегда казался мне местом, где пересекаются тысячи жизней — кто-то уезжает, кто-то приезжает, кто-то ждёт. Сегодня я была в числе тех, кто ждёт.
— Выходим, — сказала я Мирре, которая сидела рядом и смотрела в окно с таким видом, будто её вели на расстрел.
Она не ответила, но открыла дверь и вышла. Я расплатилась с водителем и последовала за ней.
На перроне было людно. Поезда приходили и уходили, люди спешили по своим делам, носильщики тащили чемоданы. Я остановилась у табло, ища глазами поезд из Екатеринбурга.
— Они должны прибыть через пятнадцать минут, — сказала я, обращаясь скорее к себе, чем к Мирре.
Она стояла в двух шагах от меня, скрестив руки на груди, и смотрела куда-то в сторону. Её лицо было бледным, под глазами залегли тени, и даже дезодорант с запахом абрикоса не мог скрыть запаха вчерашнего вечера.
Я хотела что-то сказать — снова упрекнуть её, снова сказать, что она выглядит ужасно, — но я промолчала. Я смотрела на неё и думала о том, как устала её вразумлять.
Я видела, как поезд медленно подходит к перрону, как двери открываются, выпуская поток людей. Сердце забилось быстрее — я не видела родителей больше года. Я смотрела на выходящих пассажиров, пытаясь разглядеть знакомые лица, и вдруг почувствовала, как внутри поднимается что-то тёплое, почти детское.
— Нина! — раздался голос, который я узнала бы из тысячи.
Мама стояла в дверях вагона, держа в руках небольшую сумку. Она была в длинном пальто и бежевом платке, и её лицо, уставшее после долгой дороги, светилось улыбкой. Рядом с ней стоял папа — в своей неизменной кожаной куртке, с сединой на висках и чемоданом в руке.
Я не помнила, как добежала до них. Я просто оказалась в маминых объятиях, чувствуя знакомый запах её духов, и слышала, как она шепчет мне на ухо:
— Ниночка, ты такая красивая, я так горжусь тобой.
Папа обнял меня поверх маминой головы, и я почувствовала, как его рука сжала моё плечо.
— Молодец, дочка, — сказал он коротко, но я слышала в его голосе всё, что он хотел сказать.
Я отстранилась, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. И вдруг я вспомнила, что Мирра стоит позади, что она всё ещё не подошла. Я обернулась и увидела её — она стояла в двух шагах, засунув руки в карманы пуховика, и смотрела на родителей с таким выражением, будто она была здесь случайно.
— Мирра, — сказала мама, и я видела, как она переводит взгляд с меня на сестру, как её улыбка становится чуть натянутой. — Ты как? Мы так переживали за тебя.
— Нормально, — ответила Мирра, и голос её был глухим, почти безразличным. Она не сделала шага навстречу — просто стояла и смотрела, как родители обнимают меня.
Папа тоже посмотрел на неё, и я заметила, как его лицо на мгновение стало жёстким — он всё видел. Видел, как она выглядит, как стоит, как не подходит. Но он ничего не сказал.
— Ну что, поехали? — сказал он, поднимая чемодан. — Пока вы тут стоите, мы с вашей мамой уже замёрзли.
Я взяла маму под руку, и мы пошли к выходу с вокзала. Мирра плелась позади, и я слышала, как её шаги отстают, как она не пытается догнать нас. Я чувствовала её взгляд на своей спине — тяжёлый, холодный, почти злой. Но я не обернулась.
В такси мы сели все вместе, еле уместившись — я, мама и Мирра на заднем сиденье, а папа занял переднее. В салоне повисла тишина, которая была тяжелее любого разговора. Я чувствовала, как мама смотрит на меня с беспокойством, как она пытается понять, что происходит между нами.
— Ну что, девочки, рассказывайте, как у вас дела, — начала мама, стараясь разрядить обстановку.
— Мне дали сольную партию, — сказала я, глядя на маму. — Очень жаль, что вы не попали на мой дебют.
— Мирра, а ты? — спросила мама мягко. — Как у тебя дела?
Я посмотрела на Мирру. Она сидела в углу, уткнувшись в окно, и делала вид, что не слышит нашего разговора. Мама тоже посмотрела на неё.
— Нормально, — снова ответила Мирра, и я слышала в её голосе ту самую колючую интонацию, которую я так ненавидела.
— Она ищет работу, — сказала я, и слова вырвались прежде, чем я успела подумать. — Правда, пока безрезультатно.
Мирра резко повернулась ко мне, и я увидела в её глазах тот самый холодный блеск, который я так хорошо знала.
— Я сама могу рассказать, — сказала она, и голос её стал резким. — Тебе не обязательно делать это за меня.
— Но ты сама ничего не рассказываешь, — ответила я, чувствуя, как внутри закипает злость.
— Я молчу, потому что не хочу скандалить, — ответила она, и голос её стал ещё громче. — А ты лезешь со своей помощью, как всегда.
— Девочки, — вмешался папа, и в голосе его послышалась та особенная тяжесть, которую я слышала только в детстве, когда мы ссорились. — Прекратите. Мы только приехали.
— В смысле «хватит», пап, я уже не могу! Она гуляет по ночам, пока я тренируюсь и выступаю, отсыпается дома, пока я вымываю за ней всю квартиру...
— В том смысле, что хватит! — твёрдо отрезал отец.
Я видела, как папа сжал ручку двери так, что костяшки побелели. В салоне повисла тишина, тяжёлая, как мокрое одеяло. Даже шум мотора казался громче, чем обычно. Мама сидела рядом со мной, и я чувствовала, как она сжала мою руку, пытаясь успокоить.
— Мы не для этого приехали, — сказал папа, и голос его звучал ровно, но в нём чувствовалась та особая стальная нотка, которую я знала с детства. — Мы приехали увидеть вас. Обеих. А не слушать, кто кого выгнал и кто кого обидел.
Мирра отвернулась к окну, и я видела, как она снова ушла в себя, будто закрылась в кокон.
— Приехали увидеть обеих, да? Именно поэтому вы даже не пришли на мой первый спектакль в роли солистки, но когда ваша любимая дочка поплакала в телефонную трубку — сразу сорвались с места? — сказала я, и голос мой дрогнул.
Мама сжала мою руку и тихо сказала:
— Нина, я знаю, что ты устала. Мы знаем, что ты много работаешь. И мы ценим это. Но давайте просто поговорим дома.
Я вырвала свою ладонь из материнской.