ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ ГЛАВА
!Примечание от автора
Я думая над тем, чтобы создать телеграмм канал и добавить книге плей-лист.
Если это нужно — отпишитесь в комментариях :))
Балетный зал пах ланолином, потом и старым деревом. Хоть внешне зал для солисток совсем не отличался — тренироваться здесь было совсем по другому. Я была здесь абсолютно одна, точнее только с Елизаветой Сергеевной, из-за чего еле слышная болтовня, мелкие смешки или тяжелые вздохи исчезли. Раньше, в зале для кордебалета и корифеек на полу в углах лежали черные, бледно-розовые или белые сумки, бутылки для воды, в которых некоторые наливали сок, косметически с таблетками и пластырями. Этого здесь ничего не было — мои вещи остались в личной гримерке, ключи от которой мне выдали на следующий день после спектакля. Лишь моя бутылка воды и ключи с завязанной белой ленточкой, — чтобы не потеряла и не перепутала, — лежали на подоконнике.
Я подошла к станку. Положила руки на деревянную перекладину и начала делать плие. Всё было как обычно, но в то же время иначе. Я чувствовала, как тело слушается меня, как мышцы работают по-новому — мягче, точнее.
Дверь открылась, и в зал вошла Елизавета Сергеевна. Она была без указки — в этот раз она держала в руках ноты.
— Я смотрю, вы уже начали, — сказала она, и в голосе её послышалась та особенная интонация, которую я слышала только на индивидуальных репетициях. — Приостановись, нужно тебя представить.
За ней вошел мужчина лет сорока, не меньше, в оливковой рубашке в бордовую полоску.
— Здравствуйте, — поприветствовал он, поправляя круглые очки, — раз уж теперь вы солистка, с вами должен работать концертмейстер. Это я, Леонид Михайлов.
— Приятно познакомиться, Леонид.
Елизавета Сергеевна протянула ему ноты, а после указала на пианино в углу зала.
Леонид Михайлов кивнул и направился к пианино, стоящему в углу зала. Он сел за инструмент, провёл пальцами по клавишам, пробуя звук, и я услышала, как первые ноты разливаются по залу — мягкие, тёплые, почти бархатные.
Концертмейстер — это не просто человек, который играет музыку. Это тот, кто чувствует твой танец, кто дышит с тобой в одном ритме. Я смотрела на Леонида Михайлова и думала о том, что теперь у меня есть не только своя гримёрка, но и свой музыкант.
— Ну что, Голицская, — сказала Елизавета Сергеевна, вставая в центр зала. — Покажи, чему ты научилась за эти дни. Леонид, начинайте с адажио.
Пианино зазвучало, и я услышала музыку. Она была медленной, тягучей, почти сонной — но в ней чувствовалась та особенная восточная томность, которая делала «Корсар» таким особенным. Я сделала шаг вперёд и начала танцевать. Я чувствовала, как тело движется, как мышцы работают, как музыка проникает в каждую клетку.
— Стоп! — раздался голос Елизаветы Сергеевны, и я замерла. Она подошла ко мне и, взяв мою руку, подняла её чуть выше. — В этом месте ваша кисть должна быть мягче. Не ломайте линию — пусть она продолжает движение.
Я поправила руку, и она снова отошла к центру зала. Я начала снова — но в этот раз я чувствовала, как кисть мягко ведёт за собой остальную часть руки.
— Хорошо, — сказала Елизавета Сергеевна. — Но теперь — больше лени. Вы не просто танцуете, вы завлекаете. Вспомните, что я говорила вам перед спектаклем. Вы — кошка. Ленивая, манящая.
закрыла глаза на мгновение, представляя, что я — та самая кошка, которая нехотя потягивается на солнце. Музыка полилась снова, и я начала танец. Я чувствовала каждую ноту, каждый переход.
Когда я остановилась в финальной позе, в зале повисла тишина. Елизавета Сергеевна стояла в центре, и я видела, как она медленно кивает. Леонид Михайлов опустил руки на клавиши.
— Неплохо, — сказала Елизавета Сергеевна, и я знала, что это была высокая похвала. — Но вы слишком напряжены в плечах. Расслабьте их. Когда вы танцуете — вы должны быть свободны.
Я сделала глубокий вдох, чувствуя, как плечи опускаются. И снова начала.
Теперь я чувствовала себя иначе. Я больше не думала о каждом движении — я просто танцевала.
— Теперь — прыжковая часть, — сказала Елизавета Сергеевна, и Леонид Михайлов заиграл быстрее. Я почувствовала, как ноги сами поднимают меня вверх, как тело парит в воздухе, как приземление становится мягким, почти невесомым.
Вы начинаете понимать. Но это только начало.
Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри разливается тепло. Елизавета Сергеевна подошла ко мне, и я заметила, что в её глазах мелькнула та особая искра, которую я видела у неё только на старых фотографиях — когда она сама была балериной.
— У вас есть потенциал, Голицская, — сказала она тихо, чтобы Леонид Михайлов не услышал. — Но потенциал — это не всё. Нужно работать.
— Я знаю.
Она кивнула и отошла к пианино, где Леонид Михайлов уже перелистывал ноты.
— Теперь — па-де-ша с подскоком. — Она посмотрела на меня поверх очков. — Делайте, как мы репетировали.
Я встала в позицию, глубоко вздохнула и начала. Па-де-ша — один из самых сложных прыжков в балете. Нужно было подпрыгнуть, сменить ноги в воздухе и приземлиться в идеальной позе. Я чувствовала, как мышцы напрягаются, как я отталкиваюсь от паркета, как замираю в воздухе — и приземляюсь, мягко, бесшумно.
— Спина! — раздался голос Елизаветы Сергеевны. — Вы прогнулись! Спина должна быть прямой, как струна!
Я послушно кивнула, но не сразу приступила к выполнению прыжка. Я отступила к подоконнику, где сняла с себя белую, уже пропитанную потом на спине водолазку, оставаясь только в боди.
Я встала в позицию, дав себе секунду на вздох, снова вошла в прыжок, на этот раз натянув спину.
— Привыкни тянуть спину, чтобы выглядело не вымученно, — отрезала Елизавета Сергеевна, складывая руки на груди.
Я сделала глубокий вдох и начала. Первый прыжок — идеально. Второй — чуть сложнее, но я удержала баланс. Третий — снова идеально. Я остановилась, чувствуя, как сердце бьётся быстрее, но дыхание ровное.
— Хорошо, — сказала Елизавета Сергеевна. — Теперь — пируэт из пятой позиции.
Я встала в пятую позицию, чувствуя, как ноги плотно смыкаются, как руки поднимаются в подготовительную позицию. Леонид Михайлов заиграл, и я начала кружиться. Один, два, три — я остановилась на третьем, чувствуя, как голова слегка кружится, но я удержала равновесие.
— Отлично, — сказала Елизавета Сергеевна, и в голосе её впервые за всё время послышалось что-то похожее на одобрение. — Вы сделали это. Но теперь — то же самое, но с задержкой в конце.
Я снова встала в позицию. Музыка заиграла, и я начала. Один пируэт — я замерла на мгновение, чувствуя, как равновесие удерживается. Второй — я задержалась на секунду дольше. Третий — я стояла, чувствуя, как свет окутывает меня, и медленно опустила ногу в арабеск.
— Голицская, — сказала Елизавета Сергеевна, и в голосе её послышалась та особенная интонация, которую я слышала только раз — когда она была по-настоящему довольна. — Я не ошиблась в вас.
Я смотрела на неё, чувствуя, как внутри разливается тепло, которое разливалось по телу после удачного спектакля. Я сделала это. Я не просто станцевала — я поняла, как это делать.
— Леонид, — сказала она, поворачиваясь к пианисту, — дайте ей минуту передышки.
Леонид Михайлов откинулся на спинку стула. Я отошла к окну, чувствуя, как ноги гудят, но внутри — только лёгкость.
Через пару минут мы снова приступили к партии Второй Одалиске, беспощадно шлифуя все недостатки, на которые раньше закрывали глаза.
Я отбила себе подъемы так, что не смогу дойти до дома, а спина после всех па-де-ша больно колола.
— Все, достаточно, — сказала Елизавета, поднимая руку, чтобы Леонид Михайлов прекратил играть. — Нина, приходи завтра в этот зал в семь часов, там будут репетировать Марту и остальных вилис к «Жизели». Тебе надо взглянуть.
— Завтра в семь, — повторила я, переводя дыхание. — Я приду.
Она кивнула, и я заметила, как уголок её губ дрогнул — не улыбка, но что-то похожее на одобрение.
— Ты не просто придёшь посмотреть, — сказала она, и в голосе её появилась та особенная твёрдость, которую я знала так хорошо. — Ты будешь смотреть и запоминать. «Жизель» — это не просто балет. Это испытание. Тот, кто танцует Жизель, должен уметь любить, прощать и умирать на сцене так, чтобы зритель поверил.
Я хотела ответить, но слова застряли в горле. Я просто кивнула, чувствуя, как внутри поднимается волна — не страх, а предвкушение.
Елизавета Сергеевна посмотрела на часы и недовольно хмыкнула.
— Уже почти восемь. Ты устала, и я тоже. Иди домой, Голицская. Завтра будет трудный день. Леонид, вы можете быть свободны.
Я поднялась с пола, чувствуя, как ноют мышцы, но внутри было тепло. Леонид Михайлов закрыл пианино, кивнул нам и вышел из зала.
Я осталась одна в зале. Елизавета Сергеевна уже вышла, и я слышала, как её шаги затихают в коридоре. Я стояла у окна, глядя на тёмное небо, где зажигались первые звёзды.
Тело гудело, но внутри было странное спокойствие. Я знала, что завтра будет новая репетиция, боль вернется, а тело начнет требовать восстановления, но сейчас, в этой тишине, я чувствовала только одно — я на правильном пути.
Я взяла свою бутылку воды, ключи с белой ленточкой и вышла из зала. Коридоры Мариинки были почти пусты — только редкие костюмеры и уборщики попадались навстречу.
Я дошла до своей гримерной — не роскошные будуары прим, а маленькая комнатка, со стенами, выкрашенными в пожелтевший белый. До моего прихода там было много пыли, туалетный столик был испачкан чем-то красным, а в шкафчике лежали чьи-то старые колготки, но я привела комнатку в порядок, оставшись на несколько часов дополнительно после репетиции.
Я сняла пуанты, подвесив их за розовые ленточки за край специальной вешалки, где висело две пачки — тренировочная и та, в которой я впервые станцевала сольную партию. Быстро переоделась из тренировочной одежды в простой серый костюм, состоящий из свободных штанов и кофте на молнии, на сердце которой были вышиты белыми нитками пуанты.
На столике лежала кружевная салфетка, на которой стояла пару баночек с духами. Я взяла одни из них, щедро распылив их на себя, чтобы перекрыть запах пота после занятия. Рядом с духами лежали ноты, а под ними — две книги. Одна в нежно-розовой обложки с черным платьем, про путь Одри Хепберн в кордебалете, а вторая — сборник сказок Шарлотты Розы Комон де ла Фрос, который мне давно подарила бабушка.
Приведя себя в порядок, я собрала сумку — благо, теперь она была маленькой, ведь я не таскала все с собой, а оставляла в гримерке, — и накинула пальто.
Выйдя в коридор, я вставила ключ в замок, но ладонь непроизвольно легла на золотую табличку «Нина Голицская. Солистка», проводя пальцами по буквам.
«Теперь я солистка.»