ТРИНАДЦАТАЯ ГЛАВА
Я шла по коридору полуподвала, поправляя нежно-розовый шарф, который постоянно соскальзывал с плеча. После банкета в голове всё ещё слегка шумело — не от шампанского, а от мыслей. Визитка Ильи лежала в кармане пальто, и я то и дело касалась её пальцами, проверяя, не выпала ли.
Дойдя до нужной двери, я легко постучала в неё костяшками пальцев.
— Заходите, — раздался усталый женский голос.
Я толкнула тяжёлую дверь, и она со скрипом открылась, впуская меня в костюмерную. В нос ударил знакомый запах — утюг, старая ткань, дешёвые освежители воздуха. Аня стояла у шкафа, натягивая тёмно-синий плащ. Её движения были резкими, почти нервными, как будто она куда-то опаздывала.
— Аня, ты чего такая? — спросила я, закрывая за собой дверь. — Убегаешь куда-то?
Она обернулась, и я заметила, что под глазами у неё залегли тени. Волосы были собраны в небрежный пучок, и несколько прядей выбились, падая на лицо.
— Да нет, — ответила она, но голос её звучал не так, как обычно. — Просто ночь не спалось. Всё думала о вчерашнем.
— А что вчера случилось? Ты мне не рассказывала.
Я подошла ближе, чувствуя, как внутри закипает тревога. Аня редко выглядела такой — обычно она была собранной, улыбчивой, даже когда уставала. А сейчас она стояла у шкафа, сжимая в руках плащ, и смотрела куда-то в стену.
— Аня, — сказала я мягко, — что случилось? Ты можешь мне рассказать.
Она помолчала, потом медленно опустилась на стул у стола. Её руки, обычно такие ловкие, сейчас лежали на коленях безжизненно.
— Вчера на планерке нам сказали, что костюмерный цех сокращают.
Я села напротив Ани, чувствуя, как внутри всё холодеет. Слова повисли в воздухе, тяжёлые и липкие, как та тишина в раздевалке после объявления состава.
— Как сокращают? — переспросила я, хотя отлично расслышала каждое слово. — Зачем?
Аня пожала плечами, и этот жест был таким потерянным, что у меня сжалось сердце.
— Говорят, бюджет урезают. Что театр переходит на новые технологии, что старые костюмы можно хранить в цифровом каталоге, а шить новые — по запросу, а не на постоянной основе. — Она усмехнулась, но в усмешке не было веселья. — «Цифровой каталог», Нина. Как будто фатин можно оцифровать.
Я смотрела на неё и не знала, что сказать. Аня была частью этого театра, такой же неотъемлемой, как старый паркет и запах канифоли. Она знала каждую пачку, каждый шов, каждую ленту. Без неё костюмы были просто тканью. С ней — они становились магией.
Я положила руки на плечи Ани, крепко сжимая их.
— Послушай, ты самая настоящая крестная фея всех пачек, они тебя не выгонят. Если нужно, я замолвлю за тебя слово Виталию Николаевичу. — Я говорила это уверенно, как судья выносящий приговор. — На крайний случай, я помогу тебе найти другую работу, поживешь у меня, понятно?
Аня подняла на меня глаза, и я увидела в них что-то, чего раньше не замечала — не просто усталость, а почти отчаяние.
— Ты правда думаешь, что Виталий Николаевич сможет что-то сделать? — спросила она, и голос её дрогнул. — Он же не решает финансовые вопросы. Он решает творческие.
— Но он может сказать слово, — ответила я, всё ещё сжимая её плечи. — Его слово в этом театре много значит. Если он скажет, что костюмерный цех нужен — его послушают.
Аня покачала головой.
— Я не хочу, чтобы ты просила за меня. Ты только начинаешь свою карьеру, у тебя всё впереди. Не надо впутываться в чужие проблемы.
Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри поднимается волна — не злость, а что-то другое, почти материнское, что ли.
— Аня, ты не чужая проблема. Ты мой друг. И если я могу что-то сделать — я сделаю. — Я села на стул напротив неё, положив руки на колени. — Ведь ты столько для меня сделала, так что впустить тебя пожить к себе мне ничего не стоит.
— Я не хочу смущать тебя и Мирру... она кажется меня не очень любит.
— Мирра скоро уедет, не волнуйся.
— Как?!
— Пошли, я расскажу тебе обо всем, а ты подъешь латте и успокоишься? Идет?
Аня долго молчала. Потом медленно, очень медленно, кивнула.
— Идёт, — сказала она, и в голосе её послышалась та самая тёплая нотка, которую я так любила.
Мы вышли из костюмерной и направились к служебному выходу. В коридоре было тихо — только редкие шаги и далёкие голоса откуда-то сверху. Аня шла рядом, и я чувствовала, как она постепенно расслабляется.
На улице был дождь, который, кажется, не планировал останавливаться в ближайшие десять минут. Аня уже успела погрустнеть и натянуть на светлые кудри капюшон плаща, но я раскрыла свой нежно-розовый зонтик, который взяла еще утром, когда ездила с Варей за платьем.
— Нежно-розовый? Необычный и очень милый. — Улыбнулась Аня, беря меня под руку. — Мелочь, но радует.
— Когда финансы не тянут большие радости, приходятся искать маленькие хоть в цвете зонтика, хоть в дне без проливного дождя.
Мы шли почти в обнимку, но даже так еле помещались под ним.
Мы шли по мокрому асфальту, и дождь тихо барабанил по куполу нежно-розового зонтика, создавая тот особенный ритм, который бывает только в Петербурге осенью. Аня прижималась ко мне, и я чувствовала, как её плечи постепенно расслабляются — не до конца, но достаточно, чтобы она перестала дрожать.
— Рассказывай, — сказала она, когда мы завернули за угол и увидели маленькую кофейню с жёлтой вывеской. — Что там у тебя с Миррой? Ты сказала, она уезжает?
Я толкнула дверь кофейни, и нас встретил тёплый воздух с запахом корицы и свежемолотого кофе. Внутри было почти пусто — только пара студентов за дальним столиком и бармен, протирающий чашки за стойкой.
— Закажем латте, — сказала я, показывая на свободный столик у окна. — И я расскажу.
Мы сели, и я заказала два больших латте и два круассана. Аня сидела напротив, сняв капюшон, и смотрела на меня с тем выражением, которое я так хорошо знала — смесь любопытства и беспокойства.
— Давай, — сказала она, когда бармен принёс кофе. — Я готова.
— Ты знаешь, я много говорила тебе про Мирру, но... — я замерла со стаканом в руке, а после поставила его на стол, так и не сделав глоток, —... пару дней назад мы с ней повздорили, такое часто бывает, я сказала, что выпишу ее из квартиры, если она не возьмется за голову, а она... позвонила и наябедничала родителям. Они скоро приедут, понимаешь? Они приедут не смотреть на меня, а спасать свою золотую девочку! И пусть спасают, пусть забирают в ЕКБ, мне уже все равно на не мечту о Петербурге, о почти столичной жизни!
— Нина, успокойся, — мягко прервала меня Аня, — конечно то, что они делают несправедливо по отношению к тебе. Попробуй сказать это им, а не мне, хорошо?
— Хорошо, — кивнула я, наконец отпив немного латте, — я постараюсь. И спасибо, Аня.
— Да брось ты! У меня этой житейской мудрости хоть отбавляй, всегда помогу, ты только заходи...
Я перебила ее.
— Нет, я не об этом, просто, иногда мне кажется, что ты моя театральная семья. Единственный человек, с которым я могу поделится проблемами.
— А другие солистки, я видела, как много ты с ними общаешься.
— Я не знаю, как мне доверять Соне, после того, как она подставила меня перед банкетом или Варе, которая запросто может растрепать всем о Мирре или матери, если только услышит. У них свои цели и амбиции. — Призналась я, и голос мой дрогнул. — По-настоящему я доверяю только тебе. А без близкого человека меня убьет одиночество, поэтому я помогу тебе в любом случае.
Я наклонилась ближе к ней, чтобы накрыть своей ладонью, но из кармана пальто вдруг выпала визитка Ильи.
Аня быстро схватила ее двумя пальцами, внимательно рассматривая.
— Оу-у, а что это?
Я смотрела, как Аня вертит визитку в руках, и чувствовала, как внутри поднимается неловкость. Её пальцы, привыкшие к иголкам и фатину, аккуратно держали картонку, и на её лице появилась та самая улыбка, которую я видела, когда она находила что-то интересное.
— Илья Андреевич Белозёров, — прочитала она вслух, и в голосе её послышалась та самая интонация, которую я уже начала узнавать — смесь любопытства и лёгкого, почти озорного веселья. — Сын того самого Андрея Владимировича, члена попечительского совета. И откуда же у тебя такое сокровище, Ниночка?
Я почувствовала, как щёки начинают гореть. Снова эта проклятая привычка краснеть, которую я не могла победить даже после всех спектаклей.
— Он сам дал, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — На банкете. Мы немного поговорили, и он сказал, что ему понравился мой танец.
— Ого, — протянула Аня, и в её глазах мелькнул огонёк. — Молодой человек, сын мецената, даёт тебе визитку, говорит, что ты хорошо танцуешь, и ты просто так это оставляешь?
— А что я должна была сделать? — спросила я, чувствуя, как внутри поднимается раздражение.
— Не знаю, но подумай об этом на досуге.
— Ань, я люблю тебя во всем, но сейчас — прекрати. Был ли он вежлив или я ему понравилась — мне все равно. Красивые парни с деньгами всегда хороши, но когда в них не влюбляются. И сейчас у меня слишком мало времени на романтические игры.
Аня убрала визитку обратно в карман моего пальто, но я видела, как она улыбнулась — той самой понимающей улыбкой, которую я так любила.
— Ладно-ладно, — сказала она, отпивая латте. — Я просто хотела убедиться, что ты вообще заметила, что он на тебя смотрел.
— Он на меня не смотрел, — ответила я, хотя внутри что-то дрогнуло. — Он просто был вежлив.
— Ну-ну, — протянула Аня, и в голосе её послышалась та самая нотка, которую я уже начинала узнавать. — Вежливые мужчины не дают визитки и не говорят, что танец стал «легче переноситься». Но ты не хочешь это замечать — и это твоё право.
Я промолчала, чувствуя, как слова Ани оседают внутри, как те самые пузырьки шампанского, которые щекотали язык на банкете. Может быть, она была права. Может быть, я действительно не хотела замечать.
— Ань, — сказала я, отводя взгляд к окну, где дождь всё ещё барабанил по стеклу, — я не хочу думать об этом сейчас.
Аня не ответила. Она просто взяла мою руку и сжала её.
Я смотрела в окно, где дождь всё ещё барабанил по стеклу, и чувствовала, как рука Ани сжимает мою ладонь. Мы сидели в тишине, и это было именно то, что мне было нужно — просто знать, что кто-то есть рядом.
— Завтра у меня выходной, — сказала я, не глядя на неё. — Может, сходим в кино? Или просто погуляем, если дождь закончится.
Аня улыбнулась, и я увидела, как в её глазах зажглась та самая искра, которую я так любила.
— Хорошо, — сказала она. — Я бы сходила.
Мы допили кофе, и я поняла, что сегодняшний вечер был именно тем, что мне было нужно. Не банкет, не шампанское, не комплименты. Просто разговор с человеком, которому я доверяю.