ДВЕНАДЦАТАЯ ГЛАВА
В комнатке играла легкая песня, — Сабрина Карпентер, вроде бы, — которую Варя подпевала, двигая плечами из стороны в сторону.
Женской голос, поющий о сексуальности своего тела и желании, порядком надоел, но я старалась относится к нему, как к комару над ухом. Попросить переключить песню я стеснялась, мол, меня как почти беглянку приняла Варя, а я буду устанавливать тут свои правила. По крайней мере, все именно так мне и казалось.
Я стояла в углу, спрятавшись за полу пустой вешалкой для одежды, на которую повесила свой нежно-розовый шарфик. Он был коротким и похожим на марлю, поэтому хоть немного прикрывал меня, и это было лучше, чем нечего.
Аккуратно, чтобы не испачкать, я надела платья, проводя руками по струящиеся ткани юбки. Еле отодвинув вешалку, колесики которых заели, создавая невероятный шум и приглушая музыку, я вышла из-за угла прямо в середину комнаты.
— Ну как? — Спросила я, посмотрев на Варю, открывшую рот в классической эмоции женского удивления.
— Нин, шикарно, — она сомкнула глаза и показала два пальца вверх, чуть не выронив кисточку, — тебе явно стоит завивать волосы только на конце, а челку заправлять за уши.
Я развернулась к зеркалу с белыми лампами и потрясла головой, чтобы концы волос тоже пошевелились. На лице возникла непроизвольная улыбка от того, как я хорошо выгляжу.
— Спасибо.
Я присела напротив нее, положив один локоть на туалетный столик. Казалась надо было сказать что-то еще, ведь язык Вари — девчачий в самом стереотипном смысле, и она явно ждет, чтобы с ней говорили на нем, хотя мастерски вытягивала из меня и не только нужные слова. Поэтому просто «спасибо» показалось мне очень сухим.
— Твоя плойка просто волшебница! — После секундных раздумий, добавила я, чокнув ноготком по лежащей плойке.
Варя заметно поменялась в лице. Губы, до этого находившемся в нейтральном положении, резко начали вытягиваться в улыбку, показывая белоснежные зубы со слегка кривыми клыками. Блеск в глазах довольно заиграл, почти начал танцевать, под бликом ламп, а брови немного приподнялись.
— Да, я купила ее на маркетплейсе за чуть меньше тысячи, и была в полном восторге...
Я слушала, смотря ей в рот, моментами кивая или вскидывая брови, пока Варя почти десять минут описывала плойку, новые ванильные духи, купленные в перекрестке, но пахнущие словно Dior, о новых заказах, пока я ее не перебила:
— А сколько времени? Я думаю, нам пора.
Варя звонко ойкнула, быстро переводя взгляд на часы в форме мультяшного тюльпана, и ойкнула еще раз.
— Ой через пятнадцать минут начнется! — Она резко выпрямила спину и положила руки на колени. — Прости, ты мне так зубы заговорила!
Варя резко подскочила с места, несясь к маленькому столику с журналами, на котором, кроме моей сумки и пуант, стояли еще два флакона духов. Она схватила один из них и хорошо облилась им, что я почувствовала сливочный запах, который бил в ноздри не резко, но заполнял стремительно маленькое помещение полностью без возможности спрятаться.
— И да, Нина, послушай меня.
Варя начала звучать невероятно серьезно, как когда расспрашивала меня о Соне. Казалось, в ней живет два человека, которые время от времени берут контроль. Или один, хорошо играющий в дурочку.
Она подошла ко мне вплотную и положила мне руки на плечи, наклонившись так, что мои глаза были на уровне ее глубокого декольте.
Я старалась отвести взгляд, но щеки уже покрылись легким розовым румянцем, и Варя сжала плечи сильнее, будто говоря о всей важности ситуации.
Я снова повернулась в ее сторону, только уже подняла голову на ее лицо. Пряди темно-рыжих, почти каштановых волос, спадали на лицо и мои плечи, щекоча их густыми прядками. Варя смотрела на меня немного щурясь, а губы, пухлые обильно смазанные прозрачным блеском, были немного приоткрыты.
Лицо Вари уже нависло над моим, но только спустя несколько секунд она решила начать:
— На банкете важно научится поддакивать всем дядям, даже если они несут полный бред. Кивай и слушай, как ты это делала сейчас, пока я говорила о покупках. На личные встречи не соглашайся, если не хочешь переспать с кем-то, но не отталкивай ухаживания. — Сказав все это, она наклонилась немного ближе, а после отдалилась и убрала руки с плеч. — От этого зависит твоя карьера.
— Моя карьера... — В горле образовался противный ком.
От этого горечь от предательства Сони вернулась с новой силой — она знала. Она просто не могла не знать этого, работая пять лет в театре, но не сказала мне об этом, потому что «волновалась».
— Смешно, не правда? — Варя раскрылась в смехе, похожим на вырезки из староголливудских фильмов. — Джордж Баланчин говорил, что «балет — это женский мир, в котором мужчина — лишь почетный, но гость», хотя судьбу почти каждой актрисы решают дадечки в костюмах.
Варя смеялась, хотя она не сказала ничего, что могло бы заставить хотя бы улыбнуться. Но я все же выдавила из себя быструю улыбку.
— К сожалению, женщины прекрасные танцовщицы, но мир считает их не слишком хорошими меценатами.
Варя отошла к зеркалу, что-то поправляя на платье. Я же осталась сидеть, переваривая слова Вари, а потом резко подняла голову на нее.
— Ты что, трахалась с кем-то из спонсоров?
Я резко сжала края сидушки стула, на котором сидела, почти впиваясь в дерева ногтями, понимая, как грубо это прозвучала.
— Да, пару раз, — Варя звучала так же, когда рассказывала мне о новых помадах, но теперь в голосе появилась игривая нотка, — с сыновьями спонсоров. Смотри, что один мне подарил.
Она тянула руку, на которой болтался золотой браслет Тиффани.
Я смотрела на браслет, который сверкал в свете ламп, и не знала, что чувствовать. Он был красивым — слишком красивым для того, чтобы быть просто подарком. Я подумала о мамином жемчужном колье, о том, что оно досталось мне без условий. А этот браслет — он был с условиями. И Варя это знала.
Варя опустила руку, поправила платье и улыбнулась той самой улыбкой, которую она, наверное, использовала на банкетах много раз.
— Ладно, — сказала она. — Пойдём. А то опоздаем, и все подумают, что мы специально ждём, чтобы войти последними.
Я встала, поправила пояс на платье и посмотрела на своё отражение в зеркале. Девушка, которая смотрела на меня, была готова идти в этот мир. Готова или нет — я не знала. Но она шла.
Я сделала шаг к двери, и вдруг почувствовала, как ноги стали ватными. Это было похоже на тот страх, который я чувствовала перед выходом на сцену, но он был другим — холодным, липким. Я заставила себя сделать ещё шаг.
— Идем — Пробубнила я в губы, скорее для себя, чем для Вари.
Варя захлопнула за мной дверь, и я почувствовала холод — не метафорический, а физический. В коридоре было так холодно, что вся кожа, не скрытая под платьем вмиг покрылась армией мурашек.
Мы направлялись в буфет — но не «локальный» буфет для персонала и рабочих, а находящийся этажом выше, в большом зале, где обычно в антракт можно взять бокал шампанского и пирожное. Шли мы не долго, всего-то требовалось полнятся этаж по лестнице и пройтись прямо.
— Ты готова? — Раздался тихий шепот Вари.
По нему я вдруг поняла, по совсем маленькой дрожи в конце, что она тоже волнуется.
— Пошли. — Отрезала я тихо, понимая, что бы не сказала — мы войдем туда.
Дверь, которая обычно поскрипывала, сейчас была смазана и открывалась бесшумно.
Парадный буфет был прекрасным ежедневно, впервую очередь из-за золотых подсвечников у зеркал, белой лепнины в самых разных узоров, но сегодня был еще более неотразимый. Его украшали невероятно красивые люди, наряженные в самое парадное, что у них было. Особенно красивы были девушки и женщины — они были в пастельных или темных платьях с интересным кроем и украшениями, мужчины же представляли собой черную кляксу из пиджаков с редкими белыми или оливковыми проблесками.
Я подняла взгляд, дабы разглядеть фрески с различными сюжетами и хрустальную люстру, но старалась делать это не слишком заметно для гостей. Мы с Варей медленно шли по залу, не зная, куда приткнуться.
Пока не услышали голос Виталия Николаевича.
— Нина! Варечка! — Он вышел из-за наших спин, держа бокал шампанского в руках. — Я думал, вы не приедете.
— Виталий Николаевич, не обижайте нас, как мы можем пропустить такой прекрасный вечер! — Варя ответила быстрее, чем я вообще успела понять слова.
— После такой прекрасной постановки «Корсара» мы просто не могли не посетить этот прекрасный вечер. — Добавила я.
Он удовлетворенно кивнул, а после поманил меня рукой:
— Ниночка, а можешь уделить нам пару минуток. Сейчас не поверишь, но все говорят только о твоем дебюте!
Я улыбнулась, почти что искренне — из-за того, как смешно местами звучала гиперболизация Виталия Николаевича, — хотя внутри все сжалось, но я старалась не подавать виду. И пошла с постановщиком в сторону еще двух людей.
Варя же удивленно вскинула брови, но быстро вернула привычное выражения лица, хотя еще пару секунд смотрела мне вслед, перед тем, как растворится в толпе платьев и пиджаков.
А я подошла к небольшой компании Виталия Николаевича.
Первым в мое поле зрения попал довольно старый мужчина, одетый в самый примитивный костюм черного цвета, который был велик ему в плечах. Для старичка он был очень высок, но невероятно худой.
Рядом с ним стоял юноша, который уже больше привлек мое внимание. Взгляд на нем задержался дольше, чем на старом мужчине. У него была внешность, которую обычно называют правильной — тонкий, аккуратный нос, остратые, но без фанатизма скулы, карие глаза, настолько темные, что казались почти черными, в медных ресницах и маленькие губы. Волосы были светлые, теплого оттенка, уложенные назад.
Я улыбнулась обоим мужчинам.
— Здравствуйте.
— Здравствуй, — первым заговорил тот, который старый, с явной хрипотой от сигарет, — ты, наверное, не знаешь меня. Я Андрей Владимирович, член попечительского совета театра. Смотрел на ваше выступление сегодня. А это.. — он кивнул в сторону юноши, — мой сын, Илья Андреевич.
— Очень приятно. — Юноша улыбнулся мне в ответ.
На удивление, голос Ильи звучал намного приятнее, чем его отца, почти нежно. Очень напоминал голос Петра Коврижныха, когда тот озвучивал Майкла Джексона из фильма «Майкл».
— Надеюсь, у вас сложилось хорошее впечатление.
— Да сложилось... — Андрей Владимирович замолчал на самые долгие десять секунд в моей жизни, — ..знаете, в вас есть что-то невероятное. Его нельзя объяснить словами, но это делает вас невероятно притягательной артисткой.
Я смотрела на него так, как обычно смотрят «польщенные дамы, которые изо всех сил это скрывают». Он не знал, что за этим чем-то стоят тысячи тренировок и внушения себе, что ты — наложница, а не лебедь. За спиной я еле заметно сжала руки в замок.
— Благодарю вас, но этого не было, если бы Виталий Николаевич не дал мне эту роль.
— Очень жаль, что он не дал вам роль раньше, — Андрей Владимирович не поменял интонации, но я заметила, как он сжал бокал сильнее. — На гастроли в Большой театр не поехала бы девушка, намного хуже вас.
И вправду, совсем недавно, труппа из Мариинки гастролировала в Большом, где вторая одалиска показала себя не так хорошо, если мягко говорить.
Виталий Николаевич нервно вдохнул.
— Успешных гастролей будет еще много, хоть в Большом, хоть в Гранд-Опера, особенно с такими балеринами, как в Мариининском театре. Не так ли, Виталий Николаевич?
— Конечно-конечно, мы поменяли часть состава на «Корсар»! — Виталий Николаевич положил руку на плечо Андрею Владимировичу, уводя его от меня и Ильи, приговаривая: — Вот, пошлите познакомитесь...
Я думала, что Илья пойдет с ними, но он остался.
Я осталась стоять одна посреди шумного зала, чувствуя, как Виталий Николаевич уводит Андрея Владимировича в сторону бара. Мужчины, одетые в черные костюмы, уже окружили их, и я услышала, как старик засмеялся чему-то, что сказал постановщик.
Илья стоял напротив меня. Он смотрел на меня с легкой, почти неуверенной улыбкой, как будто тоже не знал, что делать в этой ситуации.
— Я, наверное, должен извиниться за отца, — его голос был все такой же высокий и приятный, возможно, немного неуверенный. — Он часто говорит то, что думает.
Я улыбнулась, чувствуя, как напряжение в плечах начинает отпускать.
— Ничего страшного. Я привыкла к комплиментам от пожилых мужчин. Это часть моей работы.
— Вам нравится ваша работа? — спросил он, и вопрос прозвучал так просто, что я на мгновение растерялась.
— Нравится? — я задумалась, чувствуя, как слова выходят сами собой. — Я не знаю, можно ли сказать, что она мне просто «нравится». Я живу ею.
Илья приподнял брови, фиксируя это выражение лица на пару секунд. Он немного растерялся, пытаясь скрыть это за улыбкой.
Это казалось мне почти милым, в меру забавным. Мы не были знакомы с ним и десять минут, но заставлять его слегка покраснеть доставляло мне удовольствие или близкое к этому чувство — старик говорил со мной так, будто хотел вылизать, а сейчас я заставляю краснеть его сына.
— А вы? — На фоне его высокого и бодрого голоса, мой казался еще более бархатным и мурлыкающим. — Конечно, вы не живете балетом, так, как живу им я, но вы его хотя бы любите?
— Я? Я хожу на премьеры и некоторые спектакли. «Корсар» мой любимый балет. И знаете... — он замолчал, ненадолго отведя взгляд от меня на свои часы, но потом снова поднял глаза, — сцена с одалисками всегда казалась мне выбивающимся, но в вашем исполнении ее стало немного легче переносить.
— Вы похожи на своего отца, Илья, больше, чем думаете.
— О чем вы?
— Оба... очень любите «Корсар».
Между нами повисла неловкая тишина. Илья постоянно искал, за что можно зацепиться взглядом, а я в упор смотрела на него.
Наконец, он заговорил:
— А какой балет любите вы?
— «Жизель», — спокойно, что можно было спутать с холодностью, ответила я, — история о влюбленной девушке-крестьянке, которой пользуется и предает мужчина с невестой и хорошим положением в обществе. Очень романтично и очень трагично. Жаль, я так и не станцевала там.
— Я думаю, скоро вам достанется там партия, вы хорошая балерина.
— Еще раз спасибо, вы очень галантный молодой человек.
Илья кивнул, а после быстро достал свою визитку, протянув ее мне.
Я улыбнулась, зажимая ее между двумя пальцами.
— Ваша компания прекрасна, но я вынужден идти, простите. — Сказал он, а после быстро ушел куда-то вглубь зала.
Улыбка спала с лица. Я сжала бумажку в руках сильнее, но мять не стала — визитка сына одного из важнейших покровителей театра никогда не будет лишней. Тем более, его слова про партию в «Жизели» не могли не радовать.
Пару секунд я постояла у стены, теребя в руках визитку, а после, когда уцепилась за знакомый фасон мятного платья, пошла за ним.
Варя блуждала по залу в поисках к кому бы приткнуться, чтобы не стоять одной.
— Варя. — Шепотом подвала я ее.
— Ой, Нина, это ты! Ну, рассказывай, как все прошло.
— Меценат несколько раз похвалил меня, как и его сын. Я помогла Виталию Николаевичу выбраться из неловкого похождения.
— Я думаю, это не забудется.
— Надеюсь, сын какого-то мецената сказал, мол, «думаю, скоро вам достанется там партия, вы хорошая балерина».
Варя приподняла бровь, и в её глазах мелькнул тот самый огонёк, который я уже начинала узнавать — смесь любопытства и одобрения.
— Сын мецената? — переспросила она, чуть наклонив голову. — Тот, что стоял рядом со стариком в слишком большом пиджаке?
— Да, — ответила я, чувствуя, как на губах появляется улыбка. — Илья. Илья Андреевич.
— Илья Андреевич, — протянула Варя, будто пробуя имя на вкус. — И что он сказал?
— Сказал, что я хорошая балерина. Что «Корсар» — его любимый балет. И что сцена с одалисками в моём исполнении стала «немного легче переноситься».
Варя фыркнула, прикрывая рот ладонью.
— Ого. Он что, в тебя влюбился с первого взгляда?
— Не говори глупостей, — ответила я, хотя внутри что-то дрогнуло. — Он просто вежливый.
— Вежливый? — Варя усмехнулась и взяла с подноса бокал с шампанским, протягивая мне второй. — Нина, вежливые мужчины не говорят балеринам, что их танец «стал легче переноситься». Они говорят «хорошо» или «прекрасно». А он сформулировал так, будто запомнил твой танец.
Я взяла бокал и сделала глоток, чувствуя, как пузырьки щекочут язык. Слова Вари заставляли меня задуматься, но я не хотела думать об этом сейчас.
— Он дал мне визитку, — сказала я, чувствуя, как в груди разливается тепло, и я достала её из кармана. Картонка была простой, без лишних украшений — на ней стояло только имя и номер телефона.
Варя посмотрела на визитку, потом перевела взгляд на меня.
— И ты, конечно, позвонишь ему? — спросила она, и в голосе её послышалась та особенная интонация, которую я уже начала узнавать — смесь любопытства и одобрения.
— Нет, пока точно нет. — Уверенно сказала я, делая глоток шампанского.
Варя засмеялась, поднимая свой бокал:
— За банкет. И за то, чтобы ты позволила себе думать о чём-то, кроме балета.
Я чокнулась с ней, чувствуя, как внутри разливается то самое тепло, которое я так долго искала. И сделала глоток.
Мы стояли у окна, глядя на ночной Петербург. За стеклом плыли жёлтые фонари, и их отражения дрожали в мокром асфальте. Где-то вдалеке слышалась музыка.
— Варь, — сказала я, чувствуя, как слова выходят сами собой, — а ты боишься, что кто-то узнает про твои отношения с сыновьями меценатов?
Она помолчала, потом повернулась ко мне. Её лицо было спокойным, но в глазах мелькнула та тень, которую я уже видела сегодня.
— Боюсь, — сказала она, и голос её был тихим, почти шёпотом. — Конечно, боюсь. Если кто-то узнает, меня выгонят из театра. И тогда я останусь ни с чем. Но пока я танцую, пока я получаю роли — я готова рисковать. Ты понимаешь, о чём я?
Я молчала, переваривая её слова, и чувствовала, как внутри поднимается странное понимание. Она была права. В этом мире нельзя было быть слишком хорошей. Нельзя было быть слишком честной.
— Понимаю, — сказала я, чувствуя, как в груди разливается странная, почти взрослая мудрость. — Я понимаю.
Варя улыбнулась и подняла свой бокал:
— За нас. За тех, кто готов рисковать ради того, чтобы танцевать.
Я чокнулась с ней, чувствуя, как шампанское искрится на языке, и поняла, что этот вечер останется со мной надолго.
Я сделала ещё глоток шампанского и почувствовала, как по телу разливается приятное тепло. Голова слегка закружилась — не от алкоголя, а от всего этого вечера. От света, от музыки, от того, что я стояла здесь, в этом зале, и никто не смотрел на меня как на вторую одалиску.
Вдруг я заметила, что в углу зала происходит какое-то движение. Толпа расступилась, и я увидела Соню. Она стояла у стойки с шампанским, и рядом с ней была Василькова.
Я замерла, чувствуя, как внутри всё сжимается. Соня и Василькова — вместе? Это было так неожиданно, что я на мгновение потеряла дар речи. Они стояли близко друг к другу, и Василькова что-то говорила, активно жестикулируя, а Соня слушала, не перебивая.
Варя, проследив за моим взглядом, тихо присвистнула:
— Ну вот, начинается.
— Что начинается?
— То, что всегда происходит на банкетах. Кто-то плетёт интриги, а кто-то делает вид, что ничего не замечает.
Я смотрела на них, чувствуя, как в груди поднимается волна. Соня, которая ещё час назад стояла рядом со мной, теперь стояла с Васильковой, которая, как она сама говорила, была ничем. Я не могла понять, зачем Соне это нужно.
— Соня не могла сделать это просто так, — начала я, не отрывая взгляда от них. — Тем более после всего того, что рассказала мне про Василькову.
Варя усмехнулась, но в усмешке не было веселья.
Я перевела взгляд на Соню и Василькову. Василькова что-то сказала, и Соня, до этого стоявшая неподвижно, вдруг наклонила голову, словно соглашаясь. Я не могла слышать их разговор, но видела, как Василькова, улыбнувшись, похлопала Соню по плечу и отошла.
Я почувствовала, как внутри поднимается что-то холодное.
— Зачем она это делает? — спросила я, обращаясь скорее к себе, чем к Варе.
— Ты посмела быть лучшей одалиской, чем она. Соня могла терпеть тебя, даже использовать как жилетку, чтобы «выплакаться» и напоить вином, но когда поняла, что постановщик больше сморит в твою сторону, больше не смогла.
— Мне ее почти жалко. Она же останется одинокой.
— Не трать на нее сочувствия. Соня — принципиальный человек, ну как она сама считает. Для нее принципы это рвать чужие пуанты, но не продаваться спонсорам, а получать роли за свой танец. Может, именно по этому ее пик — Первая одалиска, а не какая-нибудь Марта из «Жизели», которую она бы станцевала как надо, я в этом уверена. Поэтому, чтобы остался хоть с чем-то, принципиальная Соня топит соперниц. Но, — Варя подняла бокал, делая самую театральную паузу, — зато не теряет благородства и не вертихвостничает перед мужчинами!
Я хотела что-то сказать, но в этот момент из толпы вышел Виталий Николаевич и, увидев нас, направился прямо к нам. Он выглядел довольным — даже слегка выпившим, хотя на банкетах он всегда держался идеально.
— Девочки, — сказал он, подходя к нам, — вы здесь самые красивые, как всегда.
— Виталий Николаевич, — улыбнулась Варя, — у вас необычайный талант делать комплименты женщинам, когда вы уже выпили.
Он засмеялся, и я заметила, как его взгляд задержался на мне чуть дольше, чем нужно.
— Нина, — сказал он, — я хотел сказать, что ты сегодня была на высоте. И не только на спектакле. За это тебе, конечно, отдельная благодарность.
— Спасибо, Виталий Николаевич. Для меня это много значит.
— Я знаю, — ответил он, и в его голосе послышалась почти отеческая теплота, которую я не слышала раньше. — И я хочу, чтобы ты запомнила это чувство. Потому что в балете бывают и другие дни. Но сегодня — твой день.
Он поднял свой бокал и чокнулся с моим. Варя тоже подняла свой, и мы стояли втроём, глядя друг на друга, и я чувствовала, как этот момент становится частью меня.