ОДИНАДЦАТАЯ ГЛАВА
Сборы на банкет происходили в полной тишине, ни я ни Соня ничего обсуждали — будь то спектакль или пудра в золотистой упаковке.
Я аккуратно взяла нежно-розовую баночку крема с черной крышечкой, и открыв ее, надавила немного на два пальца и начала медленно растирать по коже — после грима она была ужасно сухая.
В это время Соня возилась со своими волосами. Она обильно сыпала сухой шампунь на корни, что он уже выгладил как перхоть, втирала его пальцами и пыталась избавиться от слипшихся прялок и блеска, которые остались после зализанного лаком пучка.
— Слушай, — начала я, закрывая туш, — а почему ты не рассказала мне про банкет?
Соня замерла с руками, поднятыми к волосам. В зеркале я видела, как её пальцы на секунду остановились, а потом продолжили движение — но уже медленнее, будто она обдумывала ответ.
— Не знаю, — сказала она, и голос её звучал ровно, почти безразлично. — Наверное, я не думала, что это важно.
— Не важно? — я повернулась к ней, чувствуя, как внутри закипает любопытство. — Соня, это банкет после моего первого сольного спектакля. Это важно.
Она отложила расчёску и повернулась ко мне. Её лицо было спокойным, но в глазах мелькнуло что-то — не раздражение, а скорее усталость.
— Ты хочешь знать, почему я не сказала тебе про банкет? — спросила она, и в голосе её появилась та особенная тяжесть, которую я слышала только раз — когда она говорила о своей семье. — Потому что банкет — не про балет, но и не про праздник.
Я нахмурилась, не понимая.
— Работа?
— Да, — она снова взяла расчёску и начала медленно расчёсывать волосы, глядя в зеркало. — Там будут спонсоры, меценаты, критики. Они будут смотреть на тебя, оценивать, запоминать. И если ты им понравишься — у тебя будет больше партий. Если нет — ты так и останешься второй одалиской до конца карьеры.
Она сделала паузу, и я видела, как её пальцы сжимают расчёску.
— Тогда тем более, если это так важно, то почему ты не сказала? — Голос поднялся на октаву, чего я сама не ожидала. — У меня бы даже платья не было, если бы не Варя.
— Потому что я не хотела, чтобы ты думала о них, когда выходишь на сцену, — сказала Соня, и голос её был тихим, но твёрдым. — Если бы я сказала тебе про банкет до спектакля, ты бы думала о спонсорах, о платье, о том, как на тебя посмотрят. И потом, — она сделала паузу, облизнув засохшие губы, — ты видела, как Василькова смотрит на тебя? Она, конечно, не танцует сольную партию, но она всё ещё здесь. И она будет на банкете. Она будет смотреть на тебя и ждать, когда ты сделаешь ошибку.
Она повернулась ко мне, и в зеркале наши взгляды встретились.
— Ах вот оно что! — Вырвалось у меня высоко и протяжно, и руки легли на стол с хлопком, бросив кисть, набирающую румяна. — То есть, лучше бы я опозорилась сначала перед Виталием Николаевичем и Елизаветой Сергеевной, что у меня нет платья, а потом, уже на банкете, перед всеми спонсорами и Васильковой.
— Я не хотела, чтобы ты думала о банкете до спектакля. Я хотела, чтобы ты думала только о танце. Чтобы ты вышла на сцену и сделала то, что должна была сделать.
— Ты хотела чтоб я опозорилась?! — Я сказала это, совсем не думая, но если она не хотела меня подставить — то что хотела?
Варя, которую я вижу второй раз в жизни, рассказала мне и показала, где покупать платье. А Соня, которая любезно назвала меня «своей второй одалиской» и поила вином и чаем, не сдавала этого. И теперь не может объяснить почему.
Я сама не могла найти этому логичное объяснение.
— Я не хотела, чтобы ты думала о банкете до спектакля, — продолжила Соня, и голос её стал мягче. — Я хотела, чтобы ты думала только о танце.
До ее мягкости мне не было дела — я подлетела с места, как взбешенная фурия из древнеримских традиций, начав быстро кидать свою косметику в сумку — нежно-розовый крем и отдельно его черная крышечка, пудра в золотой упаковке-сердце, которую я еле успела закрыть перед тем, как бросить в сумку, незаконченную тушь и кисточки. Я зло закинула сумку на плечи, снимая с вешалки свое платья.
— Ты куда?
Соня вдруг тоже встала, попыталась встать между мной и проходом, но даже заваленная вещами я смогла протиснуться между ней и стеной.
— Пойду в гримерку к корифейкам или Варе, а то боюсь оставлять рядом с тобой свои вещи. Ты же мастер в подрезании пуант! Вдруг, тебе тоже нужно отобрать у меня партию или внимание репетитора.
Я, после того, как прокричала все это, вышла из гримерки, хлопнув дверью и не обернувшись, пошла в сторону гримерки Вари, которая была рядом.
Почти бежала от двери в гримерку Сони как от чумной крысы, а она даже не пыталась меня остановить и попытаться объясниться — хотя, объясняться и нести еще больший бред не зачем, я бы все равно не стала это слушать. Только чувствовала его взгляд на своей спине, а потом услышала тихий щелчок двери, когда ту аккуратно закрывают.
Я остановилась у двери с табличкой «В. Соколова» и постучала. Из рук вываливались то пуанты, то платье соскальзывало с руки, то сумка с плеча.
— Войдите! — раздался голос Вари.
Я толкнула дверь и вошла. Варя сидела перед зеркалом в одной сорочке, нанося помаду. Она увидела моё лицо и сразу отложила кисточку.
— Ты чего? — спросила она. — Выглядишь будто не выиграла банкет, а пришла с новостью о начале войны. Что случилось?
Я с тяжелым звуком поставила сумку на маленький столик, придавив глянцевые журналы Vogue, которые лежали тут уже несколько лет — это понятно по номеру издания и дате выпуска. Пуанты опустились на поверхность стола сразу же за сумкой.
— Соня ничего не сказала мне про банкет! Вообще! — Я не выдержала. Слова вырвались сами, как будто плотину прорвало. — Если бы не случайность в лице тебя, я бы осталась без платья — я просиживала штаны, пока Василькова заговаривает зубы спонсорам, чтобы получить роль!
Я вывалила всё это одним дыханием, чувствуя, как в груди всё ещё бушует огонь, даже когда я сжимаю руки в кулаки, чувствуя, как на мне футболка. А Варя сидела и слушала, не перебивая, смотря на меня своими зелёными глазами.
Сейчас Варя выглядела до непривычного спокойно. Раньше она могла подшутить, мол, «все вещи у тебя нежно-розовые, даже зонтик» или изумится моими ногтями, а сейчас — будто полотно с Аристотелем, который разрабатывает систему силлогизмов.
— Знаешь, Соня всегда была одиночкой — но не потому что ее никто не понимает, а потому что она эгоистичная, она не терпит, когда кто-то бывает лучше нее. Ты же знаешь, что она изрезала пуанты одной из солисток, чтобы получить ее роль и отправится на гастроли в Большой Театр?
Я почувствовала себя самым глупым человеком на этой планете — Соня же сама сказала, что помогает мне только потому что, я — «ее вторая одалиска», которая не должна портить ее выход.
Опустившись на табуретку, я уперлась локтями в колени, и отхватила головы руками. Но потом все же подняла взгляд на Варю, сказав:
— Она говорила, что я, ее вторая одалиска, не должна портить ей выхода. — Я отвела глаза от Вари, снова зарывая лицо в руки. — Я дура.
— Ты дурочка, что после того, как Соня рассказала тебе о порче чужых пуант, посчитала, что тебя это не коснется. Как видишь... коснулось.
— Как же так... — ладони с лица перебежали на виски, сжимая волосы там. — Она же приглашала меня к себе, говорила про семью.
— Ага-а-а, а про что она еще говорила? — Теплая рука Вари легла мне на спину, поглаживая ее широкими круговыми движениями.
— Она говорила про то, что у нее мать в кредитах, что просила Соню закрыть их, но та послала ее, что кроме балета и себя у нее больше нет никого, что недавно закрыла ипотеку в хрущевке, где нет воды и отопления... — Я замолчала, чувствуя, как по телу пробегают мурашки — не от вареных движений, они то как раз были очень приятными, а от того, что до меня дошло, что Варя во второй раз вынула из меня щипцами, которые маскировала под нежность, новую сплетню, которая пойдет по театру, но я, почему-то не расстроилась, как это было с Васильковой.
Скинув со спины руку Вари, я выпрямилась.
Ощущения иголок по всему телу напор проходить, а сердце — отходить от бешеного ритма, который был минуту назад.
Сидя в буфете, я действительно волновалась о том, что стала источником сплетен, даже если направлены они на Василькову. Сейчас же я была более чем спокойна, почти удовлетворена от своего злодеяния.
«Пусть все узнают, что она из семьи должников, живущая в почти разрухах.» — И эта мысль вызвала у меня полуулыбку.
Варя усмехнулась, но в усмешке не было злости. Только одобрение.
— Ну вот, — сказала она, — теперь ты настоящая солистка Мариинки. Добро пожаловать в мир, где каждый сам за себя.