ДЕСЯТАЯ ГЛАВА
Начало второго акта, а значит сцена, где во дворце паши Сеида, где тот просит позвать обитательниц гарема, чтобы развлечь гостей, то есть — мой выход.
За кулисами кто-то метался туда-сюда, некоторые солистки подбадривали корифеек, потому что от них зависел свет, в котором они превзойдут в зад, кто-то, обычно уже выступивший, фотографировался в театральных костюмах, а кто-то спокойно переодевался и складывал пуанты в нежно-розовые сумки.
Я же просто стояла у стены, наблюдая за всем этим балаганом, если так можно выразится о кулисах, усеянными балеринами и балерунами. Живот крутило, но я старалась помнить слова Сони и фантазировала, как я уже выступила, получила свою порцию аплодисментов и... Все равно я возвращалась к мысли о скором выходе на сцену.
Среди толпы бегающих белых пачек, я увидела фигуру Елизаветы Сергеевны, которая подходила к каждой солистке. Она только что остановилась у Вари, пригрозив ей пальцем и лица, а после погладила по плечу, что-то сказала и ушла.
Не найдя глазами Соню, ее взгляд зацепился за меня — и она тут же направилась ко мне.
Елизавета Сергеевна остановилась передо мной, и я почувствовала, как внутри всё замирает. Она смотрела на меня поверх очков — тем самым взглядом, который я знала так хорошо: внимательным, оценивающим, почти сканирующим.
— Голицская, — сказала она, и голос её был ровным, без привычной сухости. — Как себя чувствуешь?
— Нормально, — ответила я, хотя голос дрогнул. — Волнуюсь, но нормально.
Она чуть заметно кивнула, потом протянула руку и поправила ленту на моём плече — движение было быстрым, почти материнским.
— Ты танцевала эту партию сегодня превосходно, просто повтори.
— Поняла.
— Чтобы сбавить волнение, думай о близком, который сидит в зале. В тебя же такие есть?
Тут я промолчала, не смогла сразу ответить, а после немного съехала по стенке, смотря на Елизавету Сергеевну. Но почему-то я не могла просто отмолчаться, ответив:
— Нет, — я опустила взгляд на носочки пуант, которые сводила и разводила раз за разом, — но я рада, что их нет.
— Почему же?
— Долгая история.
Репетитор немного помолчала, а потом сказав:
— Знаешь, когда я тоже была балериной, я танцевала Гюльнару в «Корсаре»... Один раз я ошиблась, и именно в тот день мой муж сидел в оркестровой яме. — Она быстрым движением одной руки сняла с себя очки, отворачиваюсь от меня. — Я была разбита — столько раз станцевать Гюльнару, и ошибаться. А он сказал, что я сегодня на сцене я была недостаточно хороша и рассредоточена. Я так и не простила ему эти слова.
Елизавета Сергеевна тяжело сглотнула, снова надевая очки.
Я смотрела на Елизавету Сергеевну, и впервые за всё время я видела её не как репетитора, не как ту, кто отчитывает и поправляет, а как женщину, которая когда-то тоже стояла за кулисами и боялась выходить на сцену.
— А вы простили его? — спросила я тихо.
Она помолчала, глядя куда-то в сторону сцены, где уже зажигались софиты.
— Я развелась с ним через год, — сказала она, и голос её был ровным, почти безразличным, но я заметила, как дрогнули её пальцы, сжимающие указку. — Но его слова я помню до сих пор. И знаешь, что я поняла?
Я молчала, боясь прервать её. Вокруг нас всё ещё кипела жизнь — кто-то бегал, кто-то смеялся, где-то вдалеке оркестр настраивал инструменты. Но в этот момент казалось, что мы стоим в пустоте, и есть только мы две — я и Елизавета Сергеевна, женщина, которая когда-то тоже была балериной, которая тоже ошибалась и которую тоже не простили.
Она перевела взгляд на меня, и в нём не было привычной жёсткости.
— Я поняла, что не стоит бояться ошибиться. Стоит бояться того, что ты позволишь чьим-то словам остановить тебя. — Она сделала паузу, и я видела, как она подбирает слова. — Когда я танцевала Гюльнару, я боялась, что он снова скажет, что я была недостаточно хороша. И я ошиблась. Но ошиблась не потому, что плохо станцевала. А потому, что думала о нём, а не о танце.
Она посмотрела на меня, и в её взгляде мелькнуло что-то, похожее на грусть.
— Я хочу, чтобы ты запомнила это, Голицская. Когда ты выйдешь на сцену, не думай о родителях или каких-то других родственниках. Думай только о музыке и о своих руках.
Всё остальное — неважно.
— Спасибо, — сказала я, и голос мой был тихим, почти шёпотом. — Спасибо, что сказали это.
Она чуть заметно кивнула, потом подняла указку и слегка коснулась моего плеча.
— Выходи и танцуй так, чтобы я забыла, что когда-то сама стояла на этом месте. — Она развернулась и ушла, оставляя меня стоять у стены.
Я смотрела ей вслед, чувствуя, как внутри поднимается что-то огромное, тёплое, почти невесомое. Я не знала, была ли это благодарность, или надежда, или просто осознание того, что я не одна.
— Голицская, — раздался голос из полумрака.
Я обернулась. Соня стояла в трёх шагах от меня, уже в пачке, с идеальным макияжем и уложенными волосами. Она смотрела на меня с тем выражением, которое я уже начала узнавать — почти тёплым, почти заботливым.
— Она редко говорит такие вещи, — сказала Соня тихо, чтобы никто не услышал. — Если она тебе это сказала — значит, ты правда ей дорога.
Я не знала, что ответить. Слова застряли в горле.
— Я обязана своим танцем только Елизавете Сергеевне, и никому более. Но... — я запнулась, — я не думала, что она относиться ко мне с особой теплотой, хотя я безмерно благодарна репетитору за свой танец.
— Относиться, конечно, относиться. — Сказала Соня. — Но думай об этом уже после того, как закончишь танцевать, понятно?
— Понятно. — Кивнула я, снова уловив неприятную тягу в животе, но собралась, ведь Соня уже идет танцевать, а за ней — я.
Минуты до выхода казались вечностью, будто их кто-то специально растягивал или заставлял переживать меня их заново несколько раз — настолько ожидания было долгим. Но вот, раздались последние ноты партии Сони, я услышала аплодисменты — сначала сильные, бьющие по ушам, потом стихающие, более мягкие и приятные.
Я шагнула в свет, и мир исчез.
Не было больше кулис — только свет — белый, тёплый, обволакивающий. И музыка. Она лилась откуда-то сверху, из оркестровой ямы, заполняя всё пространство, проникая в каждую клетку моего тела.
«Начало второго акта, — сказала я себе, замирая в позе. — Сцена во дворце паши Сеида. Ты — одалиска. Ты — та, кого позвали развлекать гостей. Ты — ленивая, манящая, опасная»
Я сделала первый шаг. Паркет был прохладным под моими пуантами, но я чувствовала его так, как чувствуют сцену только перед самым важным выходом в жизни.
Заиграли первые ноты моей партии, а вместе с ними и я начала двигаться. Лениво, будто только проснулась и лучи солнца скользнули по моему лицу, и легко, как фатин пачки, взлетавший при каждом движении.
Потом музыка стала быстрее. Я почувствовала, как ноги сами поднимаются в батман девлопэ — медленно, почти лениво, но с той особенной грацией, которую я так долго репетировала у станка. Моя нога поднялась вверх, вытянулась, замерла на секунду в воздухе, и я чувствовала, как мышцы бедра напрягаются, как ступня тянется к невидимой точке. В голове не было мыслей. Только музыка и свет, и это ощущение, что я парю над паркетом.
Я перешла в адажио. Музыка стала мягче, тягучее, и я позволила себе закрыть глаза — только на мгновение. Я представила, что я не в Мариинке, не в огромном зале с тысячью зрителей, а там, в гареме, где воздух пахнет восточными специями и где моё тело двигается в такт дыханию. Моя рука плавно поднялась в пор-де-бра, мягко, как вода, и я почувствовала, как фатин касается моей щеки, как свет софитов греет кожу.
Я сделала шаг в па-де-ша, чувствуя, как подпрыгиваю вверх, как ноги сгибаются в коленях, как тело замирает на мгновение в воздухе, и приземление — мягкое, бесшумное, как у кошки.
Поворот. Я сделала пируэт — не тот, сложный, который требует титанических усилий, а тот, лёгкий, который делает обычная женщина, когда она чувствует себя красивой. Я почувствовала, как равновесие держится, как тело слушается меня безошибочно, и улыбнулась — той самой улыбкой, которую я видела у себя в зеркале перед выходом.
Потом музыка стала быстрее, почти неистовой. Я начала делать фуэте — те самые, которые я так долго репетировала в пустом зале, когда никто не видел. Я кружилась, и каждый поворот был точным и чётким, как удар сердца. Один. Два. Три. Я остановилась на шестом — как будто я просто решила, что хочу остановиться. И замерла в позе, чувствуя, как свет окутывает меня.
Музыка затихла. Я стояла в финальной позе, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как пот стекает по вискам. В зале повисла тишина.
Я подняла глаза и увидела зрительный зал. Тысячи тёмных фигур, которые смотрели на меня.
И я сделала всё, что могла. Я улыбнулась — не той натянутой улыбкой, которую я показывала в раздевалке, а той настоящей, которая появляется, когда ты чувствуешь, что сделала что-то важное.
А потом — аплодисменты. Сначала тихие, потом громче, теплее, как волна, которая накрывает сцену. Я смотрела в зал и чувствовала, как внутри разливается что-то огромное, тёплое, почти невесомое.
кулисами, и сразу почувствовала, как руки опускаются, как тело начинает дрожать — от усталости, от облегчения, от счастья. Я прислонилась к стене, закрыла глаза и позволила себе просто дышать.
А потом я открыла глаза и увидела Аню, которая пробралась в самый эпицентр кулис, чтобы разделить этот момент со мной. Она стояла в двух шагах от меня и смотрела так, будто я была не я, а какое-то чудо, случившееся с её глазами.
— Господи, — сказала она, — ты была прекрасна, Нина. Ты танцевала как настоящая солистка, как дива! У тебя за спиной будто крылья выросли!
Я улыбнулась — уже не той праздничной улыбкой, а той, уставшей и счастливой, которая появляется после того, как ты сделала то, что считала невозможным.
— Спасибо, — прошептала я.
А она обняла меня. Крепко, по-дружески.
— Иди, — сказала она, когда отпустила меня. — Хватит стоять. Тебя ждёт буфет. И, если повезёт, шампанское.