ДЕВЯТАЯ ГЛАВА
Примечание от автора
Прошу, если не сложно, то можете оставлять комментарии о моем произведении. Ваша критика/похвала помогут мне понять свою слабые/сильные стороны в написании и определить точки роста!
Заранее спасибо!
Мы вышли из автобуса у самой Мариинки. Варя, держа в руках пакет с мятными туфлями, засмеялась чему-то своему, а я придержала для неё дверь служебного входа. В лицо ударил тёплый воздух с запахом канифоли и старого дерева — как будто театр выдохнул и сказал: «А, это ты. Ну, заходи».
— У тебя лицо сейчас такое, будто ты на казнь идёшь, — сказала Варя, заходя следом. — Расслабься, это всего лишь прогон.
— Всего лишь прогон перед спектаклем, — поправила я, чувствуя, как ладони начинают потеть. — На котором будет сам Виталий Николаевич и полтруппы.
— И что? — Варя пожала плечами, — ты уже танцевала эту партию. Ты знаешь её лучше всех. И потом, — она наклонилась к моему уху и добавила шёпотом, — если ты упадёшь, упаду и я, а мне этого совсем не хочется в новых туфлях.
Я невольно улыбнулась, чувствуя, как часть напряжения отпускает. Варя умела быть лёгкой — как те самые тюлевые пачки, которые взлетают при каждом движении. С ней было просто.
Мы прошли по длинному коридору, и я заметила впереди знакомую фигуру. Соня стояла у входа в раздевалку, скрестив руки на груди, и смотрела на нас с таким выражением, будто мы опоздали на час.
— Ты чего такая грозная? — спросила Варя, подходя к ней. — Или у тебя утро не задалось?
— У меня утро задалось, как раз когда я увидела, как вы входите, — сухо ответила Соня, переводя взгляд на меня. — Ты вчера вино пила, Голицская?
— Мы, — поправила я ее, — ты меня сама угостила.
— Я не про вчера. По пакету в руках видно, что вы обе только из магазина. А после новых покупок, как правило, хочется выпить.
— Ой, Соня, какой ты детектив, — закатила глаза Варя, но в голосе её не было злости. — Мы просто купили наряды на банкет, а не бутылку водки. И вообще, ты что, ревнуешь что ли?
Соня фыркнула, но промолчала, разворачиваясь и уходя в раздевалку.
Варя подмигнула мне и прошептала:
— Она просто делает вид, что ей всё равно. На самом деле Соня волнуется, как и все.
Мы зашли в раздевалку. Внутри уже было шумно — кто-то смеялся, кто-то переодевался, стоял запах духов и лака для волос. Я подошла к своему шкафчику, открыла его и начала переодеваться.
Бледно-розовые колготки, купальник, тренировочная юбка. Ленты пуантов аккуратно завязаны крест-накрест — привычное движение, которое я делала тысячи раз.
— Ты готова? — спросила Варя, стоя у входа.
Я выпрямилась, поправила юбку и посмотрела на себя в зеркало.
— Да, — сказала я, улыбнувшись своему отражению. — Готова.
Мы вышли в коридор и направились к сцене. Проходя мимо, я заметила Василькову — она стояла у стены с телефоном в руках, но, когда увидела меня, опустила его и посмотрела с таким выражением. Я не стала останавливаться, просто прошла мимо, чувствуя её взгляд на своей спине.
На сцене уже горели софиты. Паркет блестел, будто его только что натёрли до зеркального блеска. В зале сидели Виталий Николаевич, Елизавета Сергеевна и несколько помощников, которые что-то записывали в блокноты.
Соня уже стояла в центре в своей пачке и разминалась у станка. Она кивнула мне, давая понять, что видит меня, и начала делать батман.
Я выдохнула и подошла к станку.
— Начинаем, — раздался голос Елизаветы Сергеевны.
Оркестр заиграл. Я услышала знакомую музыку — вступление к «Корсару», медленное и тягучее. Вступила Соня.
Я не смотрела за ее выходом — мне нужно было размяться до этого, как наступит моя очередь. Она наступила быстро, но времени хватило, чтобы разогреть мышцы и прыгать па-де-ша.
Моя очередь. Я сделала шаг вперёд и почувствовала, как свет софитов окутывает меня. И начала танцевать.
На этот раз я не боялась, а просто позволила себе исполнять.
Позволила рукам воздушно двигаться в такт музыке, позволила себе подпрыгивать как кошка, позволила ногам демонстрировать прекрасный подъем.
Музыка закончилось — и я так же спокойно, почти лениво, покинула сцену, как танцевала партию. За кулисами я остановилась, прижимаясь спиной к холодной стене. Сердце всё ещё колотилось, но это был уже не страх — это был чистый, живой ритм, который совпадал с музыкой, всё ещё звучавшей у меня в голове.
Я услышала шаги. Из полумрака вышла Соня — она уже переоделась в тренировочную юбку и стояла, скрестив руки на груди, с тем самым выражением лица, которое я так хорошо знала. Она смотрела на меня так, будто видела впервые.
— Неплохо, Голицская, — сказала она, и в голосе её не было обычной колкости. — Ты наконец-то перестала выглядеть как лебедь, которого собираются ощипать. Ты выглядела как одалиска.
Я не знала, что сказать. Соня почти никогда не хвалила — её «неплохо» было высшей похвалой, которую можно было получить. Я открыла рот, чтобы ответить, но она уже развернулась и пошла в сторону раздевалки, бросив через плечо:
— Только не расслабляйся. Спектакль ещё впереди.
Я осталась стоять у стены, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое — не гордость, не облегчение, а странное, почти забытое чувство, что я делаю всё правильно.
Из-за кулис вышла Варя. Она была уже в своём костюме для танца с шарфом — длинном, струящемся, цвета морской волны, с золотистыми нитями, которые мерцали при каждом движении. Шарф лежал у неё на плечах, лёгкий, почти невесомый, как облако.
— Ну что, — сказала она, подходя ко мне, — готова к банкету?
— Я думала, банкет после спектакля.
— После, конечно. Но ты уже купила платье, и это значит, что ты в него веришь. А раз ты в него веришь, значит, спектакль пройдёт хорошо. — Она подмигнула мне и поправила шарф на плечах. — Сейчас моя очередь. Посмотришь?
Я кивнула, чувствуя, как внутри поднимается волна любопытства. Я видела Варю на репетициях, но никогда не смотрела на неё со стороны — с расстояния зрителя, когда свет софитов и музыка создают то самое волшебство, которое делает балет искусством.
Я вышла за кулисы, встав чуть в стороне, чтобы меня не было видно, но чтобы было видно сцену.
Музыка заиграла — медленная, тягучая, с восточными нотами, которые переплетались со звуками струнных. Варя вышла на сцену. Она была неузнаваемой — та, что ещё час назад смеялась надо мной в автобусе, теперь двигалась так, будто её тело было соткано из ветра. Шарф струился за ней, как вода, огибая её руки, поднимаясь вверх, падая вниз, обвивая её, как живой. Она не просто танцевала — она играла с шарфом, как с партнёром, доверяя ему каждое движение.
Я заворожённо смотрела на неё и понимала: вот что значит быть настоящей солисткой. Танцевать не по нотам, а по дыханию.
Музыка стихла. Варя замерла в финальной позе, шарф медленно упал на паркет, и в зале повисла тишина. А потом — хлопки. Негромкие, но тёплые. Виталий Николаевич что-то записал в блокнот и кивнул.
Варя вышла за кулисы. Я стояла, прислонившись к стене, и, наверное, у меня был такой же глупый и восхищённый взгляд, как у меня же, когда я впервые увидела «Лебединое озеро» в пять лет.
— Ну что? — спросила она, переводя дыхание. — Всё ещё хочешь танцевать в Мариинке?
— Хочу, — ответила я, улыбнувшись ей. — Ещё больше хочу.
Варя засмеялась, но в её смехе не было насмешки — только одобрение.
Сзади раздался мягкий, почти девичий голос:
— Поздравляю, девочки.
В дверях стоял Виталий Николаевич. Он смотрел на нас с той странной, почти отцовской улыбкой, которая появлялась у него, когда он был доволен.
— Неплохо, — повторил он, глядя на меня, и от этого одного слова у меня перехватило дыхание.
— А я, Виталий Николаевич? — спросила Варя, театрально приложив руку к груди.
Он засмеялся и махнул рукой.
— Ты, как обычно, на высоте. Иди собирайся, всем полчаса перед спектаклем.
Виталий Николаевич еще раз окинул нас своим взглядом, а после ушел.
Варя махнула мне рукой и пошла в раздевалку. Я стояла у стены, глядя на пустую сцену, на то место, где я только что танцевала. Паркет ещё хранил тепло от моих ног.
— Голицская, — раздался голос Елизаветы Сергеевны, которая вышла из зрительного зала.
Я вздрогнула. Она стояла в нескольких шагах от меня с той самой указкой, которую всегда носила с собой, и смотрела на меня поверх очков.
— Я смотрела вашу репетицию, — сказала она, и в голосе её не было обычной сухости. — Ваш пор-де-бра стал лучше. Вы наконец поняли, что руки должны дышать, а не просто застывать в воздухе.
— Спасибо, Елизавета Сергеевна, — я не знала, что ещё сказать.
— А вы, — она будто механическая повернула голову в сторону Сони, — Лебедева были хороши в своих фуэте. Держите их планку на спектакле.
— Спасибо, — Соня, до этого говорившая так уверенно, что почти снисходительно, сейчас вдруг казалась такой застенчивой.
— Не благодарите. — Она на мгновение смягчилась, словно хотела добавить что-то ещё, но передумала. — Спектакль через час. Не подведите, а сейчас — бегом гримироваться!
Мы с Соней молча пошли в раздевалку. Я думала, что она сразу переоденется и уйдёт в свою гримёрку — у солисток были отдельные комнаты, в отличие от нас, корифейек, которые делили одну большую раздевалку. Но Соня остановилась у двери и сказала:
— Идём. У меня есть место.
— Но у меня же есть своя комната...
— Голицская, — она повернулась ко мне и посмотрела так, будто объясняла очевидное, — сегодня ты танцуешь сольную партию. Ты не хочешь краситься в тесной комнатке, где пахнет дешёвым лаком для волос и где какая-нибудь Василькова будет смотреть на тебя в зеркало?
Я хотела возразить, но слова застряли в горле. Она была права.
Я пошла за ней по узкому коридору, и через минуту мы оказались перед дверью с табличкой «С. Лебедева». Соня открыла дверь ключом и пропустила меня внутрь.
Комната оказалась маленькой, но уютной — стены были оклеены старыми афишами и фотографиями, на столе лежала косметика, стояли цветы в вазе. Большое зеркало с лампочками по краям занимало почти всю стену.
— Вот, — сказала она, жестом указывая на второе кресло перед зеркалом. — Садись.
Я села, чувствуя себя почти неловко — как будто я заняла чужое место. Соня села рядом, поправила свет над зеркалом.
— Начинай с лица, — сказала она, открывая свою косметичку. — Сначала тональный, потом тени. Я буду делать свои глаза, а ты — свои. Если что-то пойдёт не так, я скажу.
Я кивнула и открыла свою косметичку, которую взяла с собой.
В комнате повисла тишина — но не неловкая, а та особенная, которая бывает между людьми, когда слова уже не нужны. Мы обе знали, что через час выйдем на сцену, и это знание делало все остальное неважным.
Я начала наносить тональный крем, чувствуя, как пальцы двигаются привычно, почти автоматически.
— Не переборщи, — сказала Соня, не глядя на меня. — Ты не в массовке. На сцене важно, чтобы лицо не было как маска. Ты должна быть живой.
Я кивнула, убирая лишнее с кисточки. Соня, тем временем, уже наносила тени — уверенно, быстро, как будто делала это тысячи раз.
— Сонь, — сказала я, не отрываясь от зеркала, — а ты когда-нибудь боялась выходить на сцену?
Она замерла на секунду, потом продолжила наносить тени.
— Каждый раз, — сказала она, и голос её звучал ровно, почти буднично. — Каждый раз, когда я выхожу на сцену, в животе сидит этот комок. Но я научилась не обращать на него внимания.
— Как?
Она отложила кисточку и посмотрела на меня в зеркало.
— Я представляю, что я уже вышла. Что зал уже аплодирует. Что я уже танцую. И страх уходит.
Я смотрела на неё, чувствуя, как внутри что-то щёлкает — как замок, который наконец открывается.
— Спасибо, — сказала я.
— За что? — она снова взяла кисточку.
— За то, что ты здесь.
Она не ответила, но я заметила, как уголок её губ чуть дрогнул.
Мы продолжили гримироваться в тишине. Я наносила румяна, подводила глаза, красила губы — и в зеркале я видела, как я меняюсь. С каждой секундой Нина Голицкая отступала, уступая место кому-то другому. Той, кто выйдет на сцену.
Когда я закончила, я посмотрела на себя. В зеркале отражалась другая девушка — яркая, живая, с глазами, горящими изнутри.
— Неплохо, — сказала Соня, глядя на меня. — Теперь волосы.
Я начала собирать волосы в пучок, чувствуя, как пальцы привычно закручивают пряди, закалывают шпильки, прячут непослушные волоски. Это было почти медитативно — каждое движение, каждый заколотый локон приближал меня к тому моменту, когда я выйду на сцену.
Соня закончила первой. Она встала, поправила пучок на своей голове и посмотрела на меня.
— Через сорок минут выход, Голицская. — Она уже взялась за ручку двери, но остановилась, повернувшись ко мне. — У тебя получится.
Дверь закрылась за ней, и я осталась одна.
Я посмотрела на себя в зеркало. На девушку, которая смотрела на меня оттуда. Глаза, подведённые чёрным, губы цвета вишни, волосы, собранные в идеальный пучок. Она была красивой — но не той пугающей кукольной красотой, а той живой, которая появляется только перед выходом на сцену.
— Ты готова? — спросила я своё отражение.
Оно кивнуло.
Я встала, взяла свои пуанты и вышла из комнаты.
В коридоре уже было шумно — артисты, костюмеры, все суетились, готовясь к спектаклю. Я остановилась у окна, чувствуя, как внутри начинает подниматься привычная дрожь. Но эта дрожь была уже не от страха. Она была от предвкушения.
Я прошла к себе в раздевалку, переоделась в свою пачку, провела рукой по фатину, по гладкой ткани, которая уже стала мне родной. И вышла к сцене.
На сцене горел свет. Оркестр настраивался, пробуя инструменты. В зале уже были зрители — я слышала их голоса, их смех, их шаги. Живые. Настоящие.
Я стояла за кулисами, и моё сердце билось в такт с настройкой оркестра.
— Голицская, — раздался голос за моей спиной.
Я обернулась. Соня уже стояла в пачке — такой же белой, как у меня — и смотрела на меня с тем выражением лица, которое я уже начинала узнавать. Не насмешливое, не холодное, а почти тёплое.
— Удачи, — сказала она, и от этого одного слова у меня перехватило дыхание.
— Удачи, — ответила я.
И мы вместе шагнули в свет.