ВОСЬМАЯ ГЛАВА
Я проснулась — от волнения, наверное, ведь до будильника было еще пол часа, а во дворе, как и в доме стояла гробовая тишина. Окно было закрыто, поэтому в комнате было невероятно жарко, от чего я была вся потная. Заснуть или хотя бы полежать не получилось, поэтому пару минут я просто сидела на кровати, смотря в стену.
Отголоски вчерашнего вечера и ссоры начали приходить вместе с похмельем от вчерашнего вина.
Голова гудела — не сильно, но достаточно, чтобы чувствовать каждое движение. Во рту было сухо, как будто я всю ночь жевала вату. Я провела ладонью по лицу, чувствуя, как кожа липкая от пота, и поняла, что надо вставать.
За окном было серое петербургское утро. Небо висело низко, тяжёлое, будто готовое пролиться дождём в любую секунду. Я посмотрела на часы — до будильника оставалось двадцать минут. Я выключила его, чтобы он не зазвенел в тишине, и медленно поднялась.
Поверх нижнего белья, в котором я спала, ибо сил переодеваться в сорочку у меня не осталось, я накинула длинный шелковый цвета шампанского с кружевом на рукаве и подоле. Холодный шелк немного остудил горячую кожу.
Я сделала шаг к двери и остановилась, прислушиваясь. В квартире было тихо. Мирра, наверное, ещё спала — или просто не хотела выходить.
Зайдя на кухню я сразу поставила чайник, достав упаковку своего кофе и белую, с нежно-розовым сердцем кружку — подарок бабули, куда после закипания воды налила кипяток и положила ложечку кофе, который потом залила молоком. Кроме кружки кофе и пары миниатюрных слоек с вишней, которые я стащила из хрустальной вазы с печеньем и прохожими сладостями, было единственным, что я хотела съесть за этого утро.
Я сидела на кухне, обхватив кружку ладонями, и смотрела в окно. За стеклом плыл серый ноябрьский Петербург — влажный, холодный, равнодушный. Где-то внизу проехала машина, взрыхлив колёсами лужи, и снова стало тихо.
Я откусила кусочек слойки, прожевала без вкуса, запила кофе. Голова немного отпустила — или просто я перестала обращать на неё внимание.
Отряхнув руки, я оставила кружку с остатками не растворившегося порошка из перемотанных зерен на дне, — уберу это, как приду, или пусть это сделает Мирра, — я встала из-за стола и пошла к себе в комнату.
Я перекрыла за собой дверь и стояла так несколько секунд, осмысливая, что сейчас делать. Идти в театр слишком рано, генеральная репетиция через почти десять часов в пять вечера, а просто сидеть дома и пожирать себя изнутри волнением мне тоже не хотелось.
Из ступора меня вывел рингтон. Взяв телефон в руки, я увидела, что звонила мама.
Я смотрела на экран, чувствуя, как внутри всё сжимается. Мама звонила редко — обычно я звонила сама, раз в неделю, по воскресеньям. Сегодня был не тот день.
Я подняла трубку, стараясь, чтобы голос звучал ровно:
— Алло, мам.
— Ниночка, — голос мамы был тёплым, но в нём чувствовалась та особенная настороженность, которая появляется, когда человек не знает, как начать разговор. — Ты как? Я знаю, что рано, но мне нужно было услышать твой голос.
Я прикрыла глаза, прислонившись спиной к двери.
— Всё хорошо, мам. У меня сегодня спектакль.
— Я знаю, — сказала она. — Мирра мне сказала. Я хотела пожелать тебе удачи, но... — она замолчала на секунду, и я услышала, как она вздохнула, — но я знаю, что вчера у вас было... не очень.
Я почувствовала, как внутри поднимается тяжёлая волна.
— Мирра тебе позвонила, да? Рассказала, что я хочу её выгнать? — Голос перестал быть сонным, перестал звучать нежно и высоко, какой он был от природы. В нем теперь отчетливо звучала только наезд, смешанный с обидой.
— Она рассказала, что вы поссорились, — мама говорила мягко, но я чувствовала в её голосе ту самую усталую интонацию, которую я слышала каждый раз, когда она пыталась примирить нас. — Она напугана, Нина. Она не знает, что делать. Она молодая и глупая.
— Я тоже была молодой и глупой, мама, — сказала я, чувствуя, как голос начинает дрожать. — Но я работала. Я не сидела на шее у кого-то.
— Я знаю, — сказала она, и в голосе её появилась та особенная мягкость, которая всегда появлялась, когда она пыталась меня утешить. — Но я знаю и другое: ты не выгонишь Мирру. Ты не такая.
Я хотела что-то сказать, но слова застряли в горле.
— Ты слишком добрая, Нина, — сказала мама. — Именно поэтому ты танцуешь так, как танцуешь. Потому что ты вкладываешь в танец душу.
— Я танцую не потому что «добрая», а потому что пашу по несколько часов ежедневно у станка. — Огрызнулась я. — По доброте душевной так не затанцуешь. Волочкова, например, высокими нравственными качествами не обладала, зато как всех на своих фуэте крутила.
— Давай не будет об этом, — мама грустно выдохнула. — Я просто хотела тебя приободрить, не обесценить твой труд.
— Приободрить меня может только появление в мозгу моей сестры хоть капля серого вещества, а не слова о том, что мой танец красив только из-за сестры.
— Я не говорила такого!
— Ты сказала, что причина превосходного моего танца — то, что я чуть ли в жопу сестру не целую. Ты это и сказала.
— Нина, успокойся, тебе не нужно...
Я сбросила звонок.
Я смотрела на тёмный экран телефона, чувствуя, как пальцы всё ещё дрожат. В груди колотилось сердце — слишком быстро, слишком громко. Я положила телефон на стол экраном вниз, будто это могло стереть сказанное.
Я села на кровать, с хлопком положив руки на колени, и пялилась в стену, пока не услышала звук уведомления. Я была уверена, что это была мама.
Одна часть меня стремилась сохранить свое достоинство и не отвечать, но другая уже начала гонять мысли в голове о содержании смс-ки, поэтому рука сама потянулась за телефоном.
Только когда загорелся экран мои догадки рухнули — там было уведомления от ВКонтаке, в который я не заходила уже несколько лет, раньше слушала музыку, но когда такая функция стала доступна только по подписке — перешла на скачивания mp3. Открыв приложение я, словив долю ностальгии, все же увидела от кого пришло уведомление — от Вари Самоделкиной. Сначала я не поняла, кто это, но потом узнала по фото на аватарке. Это был та самая Варя из буфета, которой я наврала про голеностоп Васильковой.
Я уже подумала и успела испугаться, что она узнала про мою ложь и пишет, чтобы рассекретить и высмеять, но нет.
«Привет! :3»
Стикер с серым котом, который машет лапой.
«Ты уже знаешь в чем пойдешь на банкет?»
Конечно, я слышала, что в театрах после удачной, особенно важной премьеры или спектакля устраивают банкет, но не думала, что это коснется меня, еще не до конца солистку.
«Что за банкет?» — Написала я в ответ.
«Банкет в честь показала «Корсара». Соня тебе не рассказала?»
«Нет, а должна была?»
«Нет, конечно, но я думала она это сделает. На этом банкете будут все — от спонсоров до кордебалета, и ты тоже должна там быть!»
«...»
«Тебе не в чем идти?»
«Мне не в чем идти.»
«Слушай, я тут знаю одно место, где продают дешевые платья, но красивые, я сама там покупаю! Ты сходишь себе за нарядом, а я присмотрю туфельки :3»
«Хорошо, куда подъезжать?»
Через несколько секунд Варя выслала геолокацию, и добавила: «подходи туда, я буду там тебя ждать».
Эта новость меня почти приободрила. Новая одежда, даже если и дешевая, меня всегда радовала, а банкет — это мероприятие где я могу блеснуть и перед меценатами и перед постановщиками.
Я встала и направилась к шкафу. Внутри, на плечиках, висела короткая серая куртка-жакет с чёрными пуговицами — такая же унылая, как ноябрьское небо за окном. Я сдёрнула её с вешалки и бросила на кровать.
На низ — чёрные джинсы, чтобы не думать о сочетании. Образ получился слишком мрачным даже для Петербурга. Я порылась на нижней полке и наткнулась на бледно-розовый шарф — тонкий, почти прозрачный, как марля. Он был смешным, почти невесомым, но я замотала его вокруг шеи, чувствуя, как цвет оживляет лицо. Следом — зонт-трость в тон шарфу. Он стоял в углу уже года три, но сегодня я вдруг решила, что он пригодится. На улице точно будет дождь.
И мысль, что я буду идти, прятавшись от дождя под нежно-розовым зонтиком, пока вокруг все будут идти с черными или темно-синими, заставила меня улыбнутся. Поэтому я быстрее накинула на себя одежду, повесив зонтик за изогнутую ручку на запястье.
Сумку я собрала еще со вчера, и кроме привычной тренировочной одежды и пуант, я положила туда еще и косметику, чтобы сделать грим. Ее я повесила на плечо.
***
Я оказалась права — бледно-розовый отлично сочетался с серостью неба и выделялся на фоне других черных зонтов. Вот только вдоволь покрасоваться мне не удалось — дождик хоть и был, но был совсем быстрым, поэтому единственное применение зонтика на оставшиеся день, которое я ему нашла, это вычерчивание носиком фигуры по грязи, смешанной со снегом.
Благо, ехать до адреса, который мне прислала Варя недолго и добраться туда можно на автобусе, не мучая себя питерским метро с самого утра.
Автобус остановился на нужной мне остановке, еле протиснувшись между людьми, заполонившими транспорт, я вышла и почти сразу увидела Варю.
Она стояла чуть поодаль, закутанная в кожаную куртку и бордовый шарф. Волосы было слегка разлохмачены ветром, который дул не переставая. Увидев меня, она махнула мне рукой.
Я подошла ближе. Варя смотрела на меня с лёгкой улыбкой, но в глазах её мелькнуло что-то — изучающее, внимательное.
— Ты как? — спросила она, когда я остановилась перед ней.
— Нормально, просто немного волнуюсь. — Я махнула рукой.
— Ну, так у всех, главное не завалиться. Иначе не за чем будет платья. — Усмехнулась Варя.
Я тоже выдавила из себя улыбку, максимально похожую на искреннюю.
— Пошли, — сказала она, разворачиваясь. — Тут через двор. Магазинчик маленький, но там есть такие платья, что в бутиках за десять тысяч, а там — за две.
Мы пошли по мокрому асфальту. Варя шла быстро, и я едва успевала за ней, хотя мои балетные ноги привыкли ходить пружинисто.
— Не волнуйся, — сказала она, не оборачиваясь.
— Что?
— Я понимаю, что ты думаешь, мол, я сплетница и все такое. — Он вдруг замолчала с озадаченными видом. — Да-а-а, я сплетница и, возможно, даже слегка легкомысленная, но с тобой у нас нет вражды.
— А с Васильковой есть?
Варя сначала не ответила, только хитро улыбнулась, поправив волосы. Но потом все же ответила:
— Василькова всем рассказывала, что из-за моей большой груди, которая понравилась постановщику и которую он любил невзначай тронуть на тренировке, именно я танцую партию с шарфом.
— И придумать же такое. — Я подняла брови, понимая, что сплетни про то, что я наряжаюсь для постановщика — цветочки.
— Пусть теперь до балетмейстера дойдет, что у нее проблемы с голеностопом и что она портит имидж Мариинки. — Варя довольно хмыкнула, мотнув головой так, что ее волосы тоже затряслись и неравномерно осели на спине и плечах.
Мы зашли во двор, и рядом с жилыми домами и парихмахерской был магазинчик одежды «Ведьма».
Магазинчик «Ведьма» оказался именно таким, каким его описала Варя — маленьким, забитым до потолка вешалками с одеждой, но с каким-то особым шармом. Пахло здесь пылью, старыми духами и чем-то сладким — кажется, ванилью. За прилавком сидела женщина лет пятидесяти с короткой стрижкой и ярко-красными губами, которая даже не подняла головы, когда мы вошли.
— О, это Марго, — сказала Варя, кивая в сторону продавщицы. — Она никого не узнаёт, пока не купишь хотя бы одну вещь. Зато потом она становится твоей лучшей подругой.
Марго, услышав своё имя, подняла голову и окинула нас взглядом — сначала Варю, потом меня. На мгновение её взгляд задержался на моей осанке, и она чуть заметно приподняла бровь.
— Варя, ты опять привела балерину? — спросила она, и в голосе её послышалась усмешка. — У меня тут не театральный бутик, а склад.
— А мы и не в бутик пришли, — ответила Варя, уже ныряя между вешалками. — Нам нужно что-то красивое и недорогое. На банкет, Марго, ты же знаешь.
Марго только хмыкнула и снова уткнулась в журнал, но я заметила, как она украдкой посматривает на меня.
Варя тем временем уже вытаскивала платья одно за другим, вешая их на ближайший манекен. Я стояла у входа, не зная, с чего начать.
— Смотри, — сказала она, протягивая мне первое платье. — Это шёлк, называется «платье-бюстье», цвета коралла.
Я взяла его в руки. Ткань была лёгкой, почти невесомой, но цвет показался мне слишком ярким.
— Слишком, — сказала я, осторожно возвращая его обратно.
— Слишком? — Варя приподняла бровь, — на тебе ведь не белое пальто с розовым шарфом. Платья должны быть яркими.
— Хочешь сказать, что я выгляжу как унылая старушка?
— Как утонченная балерина, которая боится, что её примут за женщину, а не за фарфоровую статуэтку.
— А не нравится мне это платье, просто не нравится. — Я снова вернула его Варе, заставляя её слегка нахмуриться.
— Ну, так посмотри тогда сама, — сказала она, разводя руки в стороны, — может найдешь что-то подходящее.
Я начала медленно проходить между вешалок, касаясь пальцами тканей — шёлк, атлас, хлопок.
Мое внимание привлекло платья-комбинация белого цвета, лиф которой был украшен черным поясом, завязанным в бант. Оно висело в самом углу. Я достала его и, приложив у телу, повернулась к Варе.
— Бери. Оно твое. — Уверенно сказала Варя с таким выражением лица, что говорит самую очевидную вещь в мире, типо той, что трава зеленая.
— Сейчас, а где примерочная?
Марго указала в сторону деревянной двери, которая выбивалась среди белых обоев, но была перекрыта стеллажом с кружевными сорочками и лифчиками. Я быстро направилась туда.
В примерной, которая представляла собой маленькую комнатку с зеркалом в полный рост, я быстро надела на себя платье. Оно смотрелось лучше, чем я думала — лиф был похож на жилетку, но плотно прилегал к телу и имел острый вырез, его украшал черный тканевый пояс, завязанный в бантик; платье было немного приталенное, до лодыжек.
Выйдя, я увидела, как Варя примеряет мятные туфли с белым бантиком.
Увидев меня, Варя встала, оставшись в одной туфле, потому что бросила надевать вторую. Она отступила на шаг, скрестив руки на груди.
Варя молчала несколько секунд, разглядывая меня с головы до ног, а потом медленно, с лёгкой усмешкой, сказала:
— Вот теперь я верю, что ты — солистка.
Я кивнула не в силах сдержать улыбку, а после указала пальцем на ее обутую ногу:
— Тебе твои туфельки тоже идут. — Сказала я, глядя, как она крутится перед зеркалом.
— Правда? — Она подняла ногу, разглядывая туфлю с разных сторон. — Я думала, что мятный будет слишком светлым, но он так классно смотрится с джинсами.
Я улыбнулась. Её энтузиазм был заразительным — я почти забыла о вчерашней ссоре, о звонке мамы, о том, что мне страшно.
Закрывшись в комнате-примерочной снова, я сняла с себя платья, переодевшись.
Мы оплатили свои покупки — я платья, а Варя туфельки. И правда, закупаться здесь оказалось очень дешево. Платья стоило всего полторы тысячи!
Выйдя из магазина, мы направились на автобусную остановку — Варя все не замолкала про новые туфли, объясняя мне, что это — новый тренд сезона, а я только постукивала по еще мокрому асфальту своим бледно-розовым зонтиком.