СЕДЬМАЯ ГЛАВА
Я шла уже по опустевшему Петербургу с автобусной отставке, попутно сдергивая хвою с веток и жевала ее, а потом выплевывая ее себе под ноги — мы с Соней засиделись за чаем и выпили бутылку дешевого красного вина, от которого несло спиртом, как от хорошего самогона. И я хоть как-то пыталась перебить запах, но легкие ногти хвои не спасали ситуацию.
Вино бодрило, и щекам от холодных потоков ветра было не так холодно.
Я надела старые проводные наушники, которые путались между собой и цеплялись за пуговицы пальто. В них играла Лана Дель Рей «Pretty when you cry» на повторе уже несколько раз, но менять песню я не планировала. Конечно, не самый лучший выбор для прогулки одной по спальным районом ночного города, ведь спасаться грустной музыкой от грусти невозможно, так же как не утонуть в течении с камнями, привязанными к ладошкам.
Просто шла и смотрела на проезжающие мимо редкие машины, теплый желтый свет уличных фонарей, и становилось по особенному хорошо — потому что ни о чем не думалось, но было и тоскливо, ведь где-то внутри я понимала, что стоит мне увидеть силуэт моей многоэтажки, как вся это легкость в паре с элегантной грустью испаряется, оставив лишь боль в животе от ожидания.
Я шла по ночному Петербургу, жуя хвою, слушая Лану Дель Рей и пытаясь не думать о том, что ждёт меня дома. Но чем ближе я подходила к своему дому, тем тяжелее становились ноги.
Я остановилась у подъезда, подняла голову и посмотрела на окна своей квартиры. В одном из них горел свет — в комнате Мирры. Значит, она уже вернулась.
Я выдохнула, сняла наушники и сунула их в карман пальто. Хвою выплюнула в урну у подъезда и, глубоко вздохнув, вошла внутрь.
В подъезде было темно — лампочка на лестничной клетке перегорела ещё неделю назад, и я привыкла подниматься по памяти, считая ступеньки. На четвёртом этаже я остановилась, прислушиваясь. Из-за двери доносился тихий голос — Мирра говорила по телефону.
Я достала ключи, вставила в замок и повернула. Дверь открылась с привычным скрипом. Голос Мирры стих.
— Ты вернулась, — сказала она, появляясь в проёме коридора. В руках у неё был телефон, и она держала его так, будто только что разговаривала. Она смотрела на меня, и в её взгляде была настороженность. — Я думала, ты ночевать у подруги останешься.
— У меня завтра спектакль, я не могла не вернуться домой. — Ответила я, даже не посмотрев на нее — я смотрела на свои сапоги, у которых заела молния, и я пыталась снять ее, не оторвав. — Ты этого хотела?
— Не хочу сейчас вытеснять отношения. — Мирра скрестила руки на груди, — но тебе это нужно.
Я, наконец, расстегнув злополучный сапожек, выпрямилась во весь рост, который казался больше из-за балетной вытянутости, и посмотрела на Мирру:
— Если не хочет скандалить, могла остаться у подруги. У меня такой возможном нет.
Мирра молчала. Она стояла в проёме коридора, прижимая телефон к груди, и смотрела на меня так, будто видела впервые. В тусклом свете лампы из кухни её лицо казалось бледным, почти серым, а под глазами залегли тени — она не спала, ждала меня.
— Я не хочу скандалить, — повторила она, и голос её звучал тихо, без привычной колкости. — Я просто... хочу поговорить.
Я сняла вторую сапожку, поставила её рядом с первой. Внутри всё ещё гудело вино, но голова была ясной.
— Тогда говори, — сказала я, проходя мимо неё в комнату.
Я села на край кровати, чувствуя, как пружины скрипят под тяжестью тела. Мирра вошла следом, но не села — осталась стоять у двери, теребя край своей футболки. Она была без макияжа, в старых спортивных штанах и растянутой футболке, и выглядела так, будто ей снова шестнадцать — растерянной и испуганной, хотя всегда старалась казаться взрослой.
— Я знаю, что ты устала, — начала она, и голос её дрогнул. — Я знаю, что я ... не помогаю. Я знаю, что я должна была давно найти нормальную работу и перестать сидеть у тебя на шее. Но я не могу.
— Не можешь? — я почувствовала, как внутри закипает знакомое раздражение. — Или не хочешь?
— И то, и другое, — сказала она, и в её голосе не было оправданий — только усталость. — Я не могу найти работу, которая мне понравится. Я не могу заставить себя ходить на собеседования, потому что каждый раз слышу: «Вы нам не подходите, у вас нет опыта». И я не хочу работать в том месте, где меня будут унижать.
— А ты думаешь, меня не унижают? — я подняла на неё глаза. — Ты думаешь, в Мариинке меня носят на руках?
Мирра опустила голову, отпустив край уже смятой от пальцев футболки, сжимая кулак.
— Но я не хочу быть как ты! — Вдруг она перешла с шепота на почти крик. — Я хочу гулять с подругами, а не проводить все время у станка, одевать сексуальные платья, а не пальто с дурацкими бледно-розовыми шарфами, гулять по клубам, а не...
Мирра не успела договорить.
— Хватит, — сказала я, и слово повисло в воздухе, тяжёлое, как мокрое пальто на сушилке.
Мирра замолчала. Её кулаки всё ещё были сжаты, но плечи опустились, будто весь воздух вышел из неё разом. Она стояла в дверях, растрёпанная, беззащитная, и вдруг я увидела в ней не ту сестру, которая бесила меня своим безразличием, а ту девчонку, которая приехала в Петербург год назад с одним чемоданом и горящими глазами.
— Ты думаешь, я хочу быть как ты, безвкусной мерзавкой, которая ни посуду помыть ни по будильнику встать не может? — Я резко поймала себя на мысли, что начала говорить как Елизавета Сергеевна, когда та отчитывала меня за сорванный прыжок. Или как бабушка.
— А чего ты хочешь? — Мирра подняла на меня глаза, и в них блестели слёзы, которые она пыталась удержать. — Чтобы я ушла?
— Я хочу чтобы ты перестала реветь. Чтобы ты стерла сопли с лица и начала делать хоть что-то. — Я резко поднялась с кровати, идя к окну, а потом обратно к кровати. — Мне тошно выслушивать твой плач, стоит чему-то идти не так, как тебе хочется.
Я смотрела на Мирру и чувствовала, как внутри закипает что-то тяжёлое, вязкое — не злость, не раздражение, а что-то похожее на отчаяние. Она стояла в дверях, сжимая край футболки, и слёзы уже текли по её щекам, оставляя мокрые дорожки на бледной коже. Но в этот раз я не хотела её жалеть.
— Ты слышишь себя? — спросила я, останавливаясь напротив неё. — Ты говоришь, что не хочешь быть как я. Что я живу в Мариинке, одеваю эти «дурацкие пальто». А кто, по-твоему, платит за квартиру, в которой ты живёшь? Кто покупает продукты, которые ты ешь? Кто не спит ночами, потому что думает, как удержаться на плаву, пока ты ходишь по клубам с подружками?
Мирра молчала, но слёзы текли быстрее, и она больше не пыталась их сдерживать.
— Я не прошу тебя становиться балериной, Мирра. Я не прошу тебя жертвовать собой, как я. Я просто прошу тебя стать взрослой. Найти работу. Начать платить за себя. Это так сложно?
— Я ищу работу! — выкрикнула она, и голос её сорвался. — Я хожу на собеседования, но меня не берут! Я не знаю, что делать!
— Тогда иди работать туда, где берут, — сказала я, и голос мой был твёрже, чем я думала. — Курьером, продавцом, в кофейню. Любая работа лучше, чем сидеть на шее у сестры и ныть, что тебе не нравится моя жизнь.
Мирра опустила голову, и плечи её затряслись. Она плакала тихо, почти беззвучно, и я смотрела на неё и чувствовала, как внутри что-то ломается, но не от жалости — от усталости.
— Мне сегодня звонили родители, — она громко хлюпнула носом, — я сказала им, что ты хочешь меня выгнать, что мы поссорились.
— Зачем?! — Выкрикнула я. — У них и без тебя проблем хватает, зачем их тревожить?
— И они сказали... — она резко откашлялась, — что приедут на следующей неделе!
Я замерла, инстинктивно сжимая руки в кулаки. Горло начало сжиматься, а глотка начала щипать, прося воды. Родителей я не видела больше года. И они скоро приезжают, но не чтобы увидеть меня на спектакле, а чтобы защитить младшую сестру от меня. Я медленно выдохнула, чувствуя, как внутри закипает что-то тяжёлое, горячее.
— Ты позвонила родителям, — сказала я, и голос мой был тихим, почти шёпотом. — Ты рассказала им, что я хочу тебя выгнать. И теперь они едут сюда, чтобы спасать тебя от злой старшей сестры?
Мирра подняла на меня заплаканные глаза.
— Я не хотела, чтобы они ругали тебя. Я просто... я не знала, что делать.
— Ты не знала, что делать? — я шагнула к ней, чувствуя, как голос начинает дрожать. — Ты могла поговорить со мной. Ты могла сказать, что боишься. И из всего множества вариантов, ты выбрала нажаловаться родителям?
— Не нажаловаться! Они приедут, чтобы меня защитить! Ты, наверное, не привыкла к такому, тебя ведь с пяти лет бабушка воспитывала, а не мама с папой.
Я остановилась посреди комнаты, просверливая взглядом Мирру, которая сделала шаг назад, чувствуя как слезы подступают к глазам.
— Нина, я не хотела...
— А что ты хотела? Ты хотела, чтобы они приехали и сказали мне, что я плохая сестра? Чтобы они встали на твою сторону, как всегда?
Я резко захлопнула перед ней дверь, крепко удерживая ее за ручку. Упершись лбом в холодное дерево, я услышала как почти сразу Мирра за дверью ушла, а после оперлась о дверь спиной. Губы начали дрожать, а нос судорожно набирал воздух.
Комната становилась нечеткой из-за появившейся воды в глазах. Слезы начали литься непроизвольно. Я кусала губы и пыталась сомкнуть рот, чтобы приглушить всхлипы.