ШЕСТАЯ ГЛАВА
Примечание от автора
Прошу, если не сложно, то можете оставлять комментарии о моем произведении. Ваша критика/похвала помогут мне понять свою слабые/сильные стороны в написании и определить точки роста!
Заранее спасибо!
Внизу у гардеробной была уйма людей, которые пытались найти место, чтобы нормально застегнуть куртки или сапоги. Я, застегнув последнюю пуговицу на пальто, пробилась сквозь людей и вышла на свежий воздух. После воздуха театра — наполненного пудрой и духами, — уличный казался таким свежим, что почти обжигал легкие.
Я стояла так около минуты, просто дыша полной грудью, наблюдая за поднимающимися в небо облаками пара, который я выдыхала. Из это состояние почти умиротворения, меня выдернул рингтон телефона.
Достала его из кармана, на экране высветился контакт «Сестренка». Я подняла трубку.
— Привет, — сказала я, прижимая трубку к уху. — Ты чего?
— Нина, ты где? — Голос сестры был весёлым, слегка запыхавшимся, будто она бежала. — Я в кафе у Мариинки, сижу с девчонками, но они только что свалили на примерку — оказалось, у них какая-то фигня с заказом. В общем, я одна, а у тебя, я смотрю, репетиция закончилась. Давай встретимся, я тебя чаем напою.
— Я рядом, — сказала я. — Как раз вышла. Диктуй адрес.
— За углом от Невского. Видишь? Я машу тебе из окна.
Я щурилась, заглядывая в каждое окно, но потом, поняв как это нелепо выглядит, выпрямилась и стала просто искать глазами вывеску.
Я подняла голову и увидела вывеску — старую, с облупившейся краской, но с красивым арабским орнаментом по краям. «Восток». Название звучало почти как предзнаменование — в «Корсаре» я тоже танцевала Восток.
— «Восток», да?
— Да-да, я сижу на втором этаже. — Сказав это, Мирра отключилась.
Я перешла через дорогу, обходя лужи, и толкнула тяжёлую деревянную дверь. Внутри было тепло и пахло корицей, кардамоном и чем-то сладким — похоже на свежую выпечку. Кафе оказалось маленьким, уютным, с низкими потолками и диванами, обитыми пёстрой тканью с восточными узорами. На стенах висели медные тарелки и старые фотографии Петербурга.
Зайдя внутрь, ко мне сразу подлетел менеджер с меню, от которого я еле отлепилась, сказав, что меня ждет сестра на верхнем этаже.
Верхний этаж был скорее похож на кальянную — все было в дыму, играла живая музыка — джаз, кажется. Пела высокая девушка с формами в коротком черном платье с блестками и в белоснежном парике с закосом на Мерлин Монро.
Столик Мирры я нашла быстро. Она сидела у затемненного окна, помахивая мне рукой. Я подошла к ней и села напротив.
— Я не думала, что ты по барам шляешься. — Сказала я, скинув с себя белое пальто, которое так выделялась на фоне всей этой клубной атмосферы. — Тем более днем.
— Да брось ты. — Мирра закатила глаза, поправляя лямки откровенного платья бордового цвета.
— Не огрызайся, иначе домой увезу переодеваться.
Мирра громко цокнула, задирая голову с громким, недовольным вздохом.
Я же притянула в себе меню, просматривая ассортимент салатов — не хотела есть что-то тяжелое, даже за два дня до спектакля.
Я пролистала меню, остановившись на странице с салатами. Мирра тем временем уже успела заказать мохито и какой-то десерт, название которого я даже не смогла прочитать.
— Ты серьёзно? — спросила она, когда я закрыла меню и вернула его официанту. — Будешь смотреть на салат и делать вид, что это ужин?
— Я балерина, Мирра. У меня завтра генеральная, а послезавтра спектакль. — Я взяла салфетку и начала нервно её складывать в аккуратный квадрат. — Если я съем что-то тяжелое, у меня будет каша в животе, и я не смогу нормально танцевать.
Мирра закатила глаза так выразительно, что я почти услышала этот звук.
— Нина, ты серьёзно? Ты танцуешь с пяти лет, у тебя тело как у статуи, и ты боишься одного салата? — Она отпила мохито через трубочку, громко булькнув. — Ты не железная, между прочим. Тебе нужно топливо.
— У меня есть топливо, — ответила я, разглаживая салфетку. — Это называется «дисциплина».
— Дисциплина — это когда ты не ешь пиццу в два часа ночи. А когда ты не ешь нормально уже три дня — это уже расстройство. Мне иногда кажется, что за пределами Мариинки у тебя нет нормальной жизни.
Я с громким хлопком закрыла меню, положив ладонь на твердую обложку, обтянутую черной кожей.
— Расстройство — это нахрюкиваться до состояния свиньи три дня в неделю, но я же тебе об этом не говорю. Не говорю и о том, что все свои деньги на херню из магазинов, пока я содержу тебя и квартиру на деньги, которые получаю в этой ужасной Мариинки. Но этого я тебе тоже не говорю.
Эту тираду я говорила четко, будто отбивала пуантами ритм по полу репетиционного зала, смотря прямо на Мирру.
— Нина, — тихо сказала Мирра, и в её голосе не было злости — только усталость. — Ты правда думаешь, что я этого не знаю?
Я молчала, сжимая салфетку в руках. — Она отодвинула стакан с мохито и положила руки на стол. — Но я не прошу тебя об этом. Ты сама решила, что будешь меня содержать. Я никогда не просила.
— Значит сваливай, раз не просила.
— Что? — Ее голос стал высоким, почти писклявым от удивления и, наверное, оскорбление.
— Ты не поняла? Сваливай. — Я тяжело сглотнула слюну. — К родителям или в коммуналку — мне без разницы. Ты не просила себя содержать — я не буду. Хоть завтра выпишу тебя из квартиры, которую мне завещала бабушка, раз тебя это так оскорбляет.— Я будто назло подчеркнула то, что квартира только моя, без доли в ней Мирры — по решению бабушки.
Голос оставался таким же ровным и холодным, только в груди жгло и болело от того, как сильно бьется сердце.
Мирра не отвечала, просто растерянно смотрела на меня в ответ, хлопая ресницами. И явно не знала, что ответить — в Петербурге у нее уже была жизнь, отдельная от родного города. Друзья, тусовки, какая никакая работа, мечты поступить в местный вуз, которые она отложила на следующий год, потому что «хочет взять перерыв от учебы после школы».
Тишина между нами стала вязкой, как тот дым, что поднимался от кальянов за соседними столиками. Мирра смотрела на меня, и в её глазах мелькало что-то — не злость, не обида, а скорее растерянность человека, который впервые увидел, что его младшая сестра выросла.
— Нина, — сказала она наконец, и голос её звучал обычно, даже уверенно, — ты же не выгонишь меня на улицу. Ты просто злишься.
Я не стала отвечать, просто глубоко выдохнула носом, откидывая голову на спинку стула.
К нам тут же подошла официантка, которая явно все слышала и просто ждала, пока мы закончим.
— Готовы сделать заказ? — Раздался дежурный бодрый голос с натянутой улыбкой.
— Да. Воды и теплый салат с говяжьими медальонами.
Девушка постояла в еще с полминуты, задавая банальные вопросы о прожарке медальонов, уточняла о времени готовности блюда и повторила заказ, а потом ушла.
После того как официантка ушла, я снова посмотрела на Мирру. Она сидела, прикусив губу, и крутила в руках трубочку от мохито. Её пальцы слегка подрагивали — я заметила это только сейчас.
Когда официантка ушла, мы с Миррой сидели в тишине, которая была тяжелее любого спора. Я смотрела в окно на прохожих, закутанных в шарфы и пуховики, и думала о том, что только что сказала сестре. Слова всё ещё висели в воздухе, как тот дым, что поднимался от соседнего кальяна.
Я повернула голову и посмотрела на неё. Светло-русые волосы, растрёпанные, с кружевной лямкой платья, которая сползла с плеча — она выглядела как девушка, которая никогда не задумывалась о завтрашнем дне.
— Ты меня выгоняешь?
— Дома поговорим. — Отрезала я. — Позвоним маме и папе. Обсудим.
Я села прямо, чувствуя, как слова повисли между нами, как тяжёлый, остывающий чай. Мирра смотрела на меня с выражением, которое я не могла прочитать — смесь обиды, растерянности и чего-то ещё, похожего на страх. Она не плакала, но её пальцы всё ещё подрагивали, сжимая трубочку.
— Дома поговорим, — повторила я, уже мягче. — Не здесь.
Мирра открыла рот, чтобы что-то сказать, но в этот момент внизу, у входа, раздался звонкий, почти визгливый смех, перекрывающий джазовую музыку. Я узнала его сразу — такой смех бывает только у людей, которые знают, что они красивы, и не боятся этого показывать.
На лестнице показались две фигуры. Одна — высокая, стройная, в длинном пальто цвета верблюжьей шерсти, с распущенными тёмными волосами, которые падали на плечи тяжёлыми волнами. Вторая — чуть ниже, с короткой стрижкой и ярко-рыжими волосами, в кожаном пиджаке и узких джинсах.
— Мирка! — закричала одна из них, высокая брюнетка, размахивая над головой зонтом, с которого летели капли. — Мы думали, ты уже ушла, а ты тут сидишь! С кем это ты?..
Она остановилась на полуслове, заметив меня. Её глаза скользнули по моему пальто, по идеальной осанке, по жемчужному колье, которое я так и не сняла. Вторая девушка — рыжая, с кудрями до плеч и веснушками на носу — тоже замерла, переводя взгляд с меня на Мирру.
— Это моя сестра, — сказала Мирра, вставая и поправляя лямку платья. — Нина.
— Сестра? — Не скрывая своего удивления, уточнила брюнетка. — Вы совсем не похожи.
— Так много кто говорит. — Сказала Мирра.
Брюнетка, которая представилась Лорой, присела на диванчик рядом с Миррой, продолжая внимательно рассматривать меня.
— А чем ты... Вы занимаетесь? — Спросила кудряшка, присаживаясь рядом с Лорой, хотя рядом со мной был свободный стул, а сидеть там неудобно из-за отдаленности от стола.
— Балерина в Мариинке. — Кратко ответила я, стараясь держать улыбку.
Мне принесли салат, который я начала неспешно ковырять вилкой, попутно отвечая на банальные вопросы о репетициях, пунктах и пачках, спектаклях, танце. И сама задавала вопросы девушкам, тоже банальные, но ответы не запоминала — делала это просто чтобы поддержать разговор.
Через пару минут беседа перестала клеиться. Девушки просто начали переглядываться между собой, а потом просто смотреть на меня.
— Нин, — раздался голос Мирры, — а можешь, когда поешь.. уйти?
Брюнетка дернулась, испугавшись наглости подруги, но было видно, что она тоже этого хочет.
— Просто мы собрались тут втроем, мне кажется тебе будет скучно с нами. — Мирра говорила это с нарочитой аккуратностью, будто прощупывала тонкий лед под ногами.
Я натянуто, до скрипа, улыбнулась ей, кладя вилку. Быстро поднявшись, я мгновенно натянула на себя пальто и повесила сумку на плечо.
— А салат? — Мирра обвела пальцем в воздухе почти полную порцию.
— Не волнуйся, я переведу тебе деньги за него.
Я даже не обернулась, когда это говорила, только как можно быстрее старалась покинуть «Восток».
Я вылетела на улицу, и холодный ветер ударил в лицо. Я чувствовала только, как горло сжимается, как слёзы жгут глаза, но я не даю им упасть. Я — балерина Мариинки. У меня завтра спектакль. У меня нет права плакать. Но внутри всё дрожит, как та самая ось, которую я так долго училась держать.
Спокойно дойти до метро у меня не вышло — я столкнулась с кем-то сразу же после выхода из «Востока», поскользнувшись на не посыпанном песком гололеде. Больно и с грохотом я упала на спину и, после звука рвущегося пакета, почувствовала, как на меня сыпятся большие апельсины. Я попыталась встать, но каблук сапожки проткнул один из особо сочных и больших апельсинов, и я снова упала, но уже на бок, а не на спину.
Раздался знакомый женский голос, а точнее ругательства.
— Ебушки-воробушки! — Крикнула с такой злостью Соня, — которая только вышла из магазина рядом с двумя тяжеленными пакетами, — а потом тут же упала.
Наконец, мне удалось подняться, крепко держась за перила у проезжей части и с горем пополам, стянув с каблука кончиком другого сапоги этот проклятый апельсин.
Соня же еще валялась в раскоряку пару секунд, а потом какой-то неравнодушный прохожий помог ей собрать разлетевшиеся по тротуару продукты и подняться самой. Она тут же начала крутить головой в поисках виновницы происшествия, то есть — меня.
Как только она увидела меня, вжавшуюся в перила обеими руками и почти заплаканную, Соня сначала растопырила грудь, будто собиралась растерзать меня, как сокол мышь, но, выдохнув, расслабила плечи, смотря меня прямо в лицо.
— Что ты тут забыла? — Ее голос звучал страшно твердо, почти как у учителя по трудам, когда ученицы сломала иголку на швейной машинке.
— Я... — голос дрогнул, когда я прокрутила воспоминания, что произошло за ближайшие пол часа, — с сестрой была в «Востоке».
Голос сорвался, и я замолчала, чувствуя, как к горлу подступает тот самый ком, который я так старательно держала внутри. Соня смотрела на меня, и её лицо медленно менялось — от гнева к настороженности, а потом к чему-то, что я не могла распознать.
— Ты чего, ревешь, что ли? — спросила она, звуча шокирующе-любопытно, чем насмешливо.
— Я не реву, — ответила я, шмыгая носом и тут же понимая, как глупо это звучит.
Соня вздохнула, посмотрела на свои пакеты, потом на меня, потом на небо, где уже начинал моросить мелкий, противный дождь со снегом.
— Ладно, — сказала она. — Помоги мне донести пакеты до дома, а по дороге расскажешь, что случилось. Я тут рядом живу.
Я моргнула, не веря своим ушам. Соня Лебедева, первая одалиска, холодная и неприступная, предлагала мне помочь? Я смотрела на неё, пытаясь понять, не шутит ли она. Но Соня уже подняла один пакет, протягивая мне второй.
— Ты долго будешь стоять на гололеде и собирать апельсины? — спросила она. — Бери давай, пока метро не закрыли.
Я взяла пакет — тяжёлый, с хлебом, овощами и чем-то стеклянным, что звонко брякнуло внутри. Мы пошли вдоль улицы, и я чувствовала, как влажный холод пробирается сквозь пальто.
— Ну, — сказала Соня, не глядя на меня, — выкладывай.
Я долго не отвечала — не могла подобрать слов, боялась взваливать что-то личное на Лебедеву. Только смотрела на экран телефона, проверяя его на наличие трещин, потом смотрела на брелок в виде розовых пуант, которые болтались на сумке, и только после решилась посмотреть на Соню и начать:
— Год назад ко мне переехала сестра из Екатеринбурга. Хотела поступать тут в университет, но... год решила дать себе отдохнуть от учебы. — Я прикусила губу, отворачиваясь, пытаясь скрыться от взгляда Сони. — Родители обещали помогать, да и сама Мирра устроилась на работу, но... — Я замолчала.
Мы шли по мокрому тротуару, и я смотрела под ноги, чтобы не поскользнуться снова. Соня рядом шагала ровно, не сбавляя шага, но я чувствовала, что она слушает — внимательно, как слушают только те, кто умеет держать язык за зубами.
— Но... она перестала скидываться за коммуналку, давать хотя бы немного на продукты. — Продолжила я, чувствуя, как слова выходят тяжело, с хрипотцой. — Сначала сказала, что задержали зарплату. Потом — что у неё украли карточку. Я тяну все. Да, квартира моя, не съемная, но коммуналка, продукты, даже уборка. Это все мои деньги и силы.
— А родители? — спросила Соня, и в её голосе не было жалости — только любопытство.
— Я не хочу их подвести. Мама на пенсии, папа рабочий завода. У них самих не густо. — Я вздохнула, чувствуя, как пар вырывается изо рта. — Сегодня в кафе я сказала ей, что выпишу её из квартиры.
— И что она?
— Она просто смотрела на меня. А потом пришли её подруги, и она попросила меня уйти. Будто я была лишней. — Голос дрогнул на последних словах.
Соня остановилась. Я тоже замерла, чувствуя, как внутри всё переворачивается от её пристального взгляда.
— Мои родственники считали, что я должна помочь им перебраться в культурную столицу, содержать, потому что «звезда», — голос Сони впервые стал не таким низким и твердым — в нем послышались отголоски обиды, почти печали в высоком тембре, который у Сони я до этого не слышала. — Но они не понимают, что быть «звездой» в Мариинке значит, стереть себя в кровь и подчинить жизнь балету.
— Сейчас вы не общаетесь? — Спросила я осторожно, боясь спугнуть открывшуюся Соню как драгоценного зверька из леса.
— Нет, — она резко отвернулась, сжимая пакет в руках, — больше нет.
Мы шли дальше. Я смотрела на Соню и не узнавала её. Та, что всегда была холодной, колючей, недосягаемой, сейчас шла рядом с пакетом продуктов в руках и говорила о том, что я никогда не слышала.
— Я перестала им отвечать. Сначала на звонки, потом на сообщения. А через полгода они просто перестали писать. — Она усмехнулась, но в усмешке не было веселья. — Знаешь, что самое смешное? Когда я получила свою первую сольную партию, я позвонила маме. Хотела сказать. А она сбросила и перезвонила через час, только чтобы спросить, не могу ли я оплатить её кредит.
— И ты оплатила? — спросила я.
— Нет, — сказала Соня, и голос её прозвучал твёрже, чем я ожидала. — Я поняла, что если я начну один раз, то буду платить всегда. А у меня есть только я. И балет. — Она посмотрела на небо, где уже зажигались первые фонари.
Я тоже подняла взгляд выше, чтобы понять, а что у меня есть кроме балета, — изнуряющих тренировок, пор-де-бра, нежно-розовых колготок и бежевых пачек, кроме образование в Вагановке, кроме работы в Мариинке, — и себя. Хотя себя я уже не могу представить без балета, это такая же часть меня как и мои, допустим, почки — выжить без можно, но это уже не прежняя жизнь.
У меня есть квартира от бабушки, в которой стоит шкаф, набитый мамиными пальто и побрякушками, которые теперь ношу я. Далеко в Екатеринбурге живут мои родители, с которыми я почти не жила, ведь все детство провела с бабушкой в Петербурге, но которых я безмерно люблю. А совсем близко, в волковском кладбище, лежит моя дорогая бабуля, которую я обязательно навещу после спектакля.
— У тебя правда нет ничего кроме себя и балета? У меня есть, пусть и немного.
Я замолчала, чувствуя, как слова повисли в холодном воздухе между нами. Соня тоже молчала, и я слышала только шум машин, которые проезжали по мокрому асфальту, и тихое шуршание дождя.
— Ты серьёзно? — сказала она наконец, и в её голосе не было насмешки. — Ты правда думаешь, что у тебя есть что-то кроме балета?
Я почувствовала, как внутри закипает раздражение.
— А что, нет? — ответила я резче, чем планировала. — У меня есть квартира, есть родители, есть сестра — даже если она сейчас меня бесит. У меня есть бабушкина память. Это ведь тоже что-то.
— И что ты будешь делать, если завтра ты сломаешь ногу и не сможешь танцевать? — Спросила она.
Вопрос ударил как пощёчина. Я хотела сказать, что это невозможно, что я не сломаю, что я буду танцевать всегда, — но слова застряли в горле. Мы подошли к старому жёлтому дому с облупившейся штукатуркой, и Соня остановилась у подъезда, поставив пакеты на землю и достав ключи.
— Знаешь, Нина, — сказала она, не глядя на меня, — я говорю тебе это не для того, чтобы тебя обидеть. Я говорю это, потому что через два дня ты выйдешь на сцену и, возможно, станешь солисткой. И когда это случится, ты поймёшь, что люди вокруг тебя не всегда искренние. Они будут улыбаться, говорить, что ты гений, а потом пойдут в буфет и скажут, что ты получила роль нечестно. И если у тебя нет чего-то, что держит тебя вне сцены, — ты сломаешься. Быстрее, чем нога.
Соня убрала ключи в карман и подняла пакет, сделав шаг в подъезд. Я стояла на тротуаре и смотрела, как она уходит, чувствуя, как её слова оседают внутри — не как удар, а как зерно, которое только начинает прорастать.
— Соня, — позвала я, и она остановилась, обернувшись через плечо. — Спасибо тебе.
Она чуть заметно кивнула — того жеста было достаточно, чтобы я поняла: она не злится. Она просто сказала то, что считала нужным.
— Пожалуйста, Голицская, — она вдруг остановилась, придерживая для меня дверь. — Зайдешь на чай?
Я замешкалась на мгновение, чувствуя, как холодный ветер проникает под пальто. Предложение Сони было настолько неожиданным, что я почти не поверила своим ушам. Соня Лебедева, которая ещё вчера казалась мне неприступной и холодной, стояла в дверях подъезда и приглашала меня на чай.
— Ты серьёзно? — переспросила я, всё ещё сжимая в руках её пакет с продуктами.
— Я не предлагаю дважды. — Она повела плечом в сторону открытой двери. — Не стой на холоде, а то завтра у тебя будет не голос, а хрип, и зачем мне тогда такая вторая одалиска?
Я шагнула в подъезд, и дверь за мной захлопнулась с глухим, тяжёлым звуком. Внутри пахло старым деревом, пылью и чем-то ещё — кажется, варёной капустой и сыростью. Но, несмотря на этот запах, который быстро въелся в мою одежду, было невероятно тепло — до того, что я почти расстегнула пальто.
Соня уверенно пошла по лестнице вверх, не оборачиваясь. Я следовала за ней, держа пакет и стараясь не споткнуться о высокие пороги лестницы.
Мы поднялись на третий этаж. Соня открыла дверь ключом и пропустила меня вперёд. Я переступила порог и остановилась, оглядываясь.
Квартира была маленькой, но в ней чувствовался уют, который не передать словами. Стены были выкрашены в тёплый бежевый, в углу стоял старый книжный шкаф, забитый книгами и нотами. На подоконнике — несколько горшков с цветами, и среди них я заметила орхидеи, которые, кажется, цвели даже в этом сером петербургском ноябре.
— У тебя тут холодновато, — подметила я, нехотя расставаясь с теплым пальто.
— Ты видела в какой убитой хрущевке я живу? Тут постоянно отключают тепло и горячую воду, я, конечно, пользуюсь обогревателем, но он не может быть постоянно включенным — боюсь, квартирка сгорит. — Соня повесила свое пальто на чудаковатую вешалку, напоминавшую большой подсвечник, но потом с гордостью добавила: — Хоть и условия не лучшие, но зато свое жилье. Несколько месяцев назад закрыла ипотеку, сейчас можно не так экономить.
— Поздравляю, — сказала я, одевая на ноги мятные резиновое тапки, которые стояли у второй обувницы среди других, ведь полы даже в носках казались ледяными.
Соня прошла на маленькую кухню, и я услышала, как она включила чайник. Я стояла в прихожей, разглядывая коридор — узкий, с высоким потолком и старыми обоями в мелкий цветочек, которые, казалось, помнили ещё советские времена.
— Заходи, не стой в дверях, — крикнула она из кухни. — Только ботинки оставь в коридоре, у меня паркет старый, боится каблуков.
Я разулась, чувствуя, как носки тут же пропитываются холодом от пола, и прошла на кухню. Она была крошечной — едва помещались стол и две табуретки. На столе уже стояли две кружки с чаем, рядом — вазочка с печеньем.
— Садись, — сказала Соня, садясь напротив и пододвигая ко мне одну из кружек. — С мёдом. У тебя, я заметила, ты любишь сладкое.
Я взяла кружку, согревая ладони. Чай был горячим, с лёгким запахом лимона и мёда — именно таким, какой я любила. Я сделала глоток и почувствовала, как тепло разливается по груди, согревая изнутри.
— Ты заметила, что я люблю мёд? — спросила я, поднимая на неё глаза.
— На репетициях всегда носила с собой маленькую баночку, — сказала она, отпивая из своей кружки. — Я такие вещи замечаю. Когда ты работаешь с кем-то, важно знать мелочи. Это помогает не только на сцене.
Мы сидели в тишине, которая уже не казалась неловкой. За окном моросил дождь, и капли стучали по стеклу, создавая ритм, который напоминал мне о музыке.
— Сонь, — сказала я, отставляя кружку. — Почему ты помогаешь мне? Ты ведь могла просто пройти мимо. Или даже посмеяться, как делают все остальные.
— Я одна, а в театре нельзя быть одной. — Она сделала глубокий глоток, с тяжелым ударом опустив кружку на пол. — Я устала быть одной, мне даже кота не завести, потому что на него мне денег не хватит. Думаешь, Варя или кто-то еще моя подружка? Нет конечно.
— Ты хочешь, чтобы я была твоей... вроде союзницей? Это мило.
Я отпила чай, смотря на Соню впритык, которая не спешила поднимать глаза в ответ, а лишь наблюдала за болтающимся в кружке чаем.