ПЯТАЯ ГЛАВА
Соня и я остановились напротив буфета.
— Сейчас там, как это обычно бывает, сидят солистки и корифейки, которые только получили сольную партию, — бросила Соня, поправляя голубую накидку на плечах. — Они обсуждают свои выходы, перетирают косточки тем, кто не получил роль, и делают вид, что они уже примы. Скучно, в общем.
Я дрогнула, ведь пару месяцев назад только и мечтала сидеть с солистками. Кожа, только согревшая под серой шалью, снова покрывалась множеством мурашек, стала твердой и гусиной. Спина сгорбилась, и я сильнее закуталась в шаль.
— И мы пойдем? — Голос подскочил до самых высоких нот.
— Расслабься, — сказала почти приказным тоном, — тут нет места страху. Соня взяла меня под локоть — не грубо, но настойчиво, как мать, которая тащит ребёнка к зубному. — Слушай сюда, Голицская. Сейчас мы войдём туда. Там будут люди, которые смотрели на тебя сверху вниз ещё вчера. Сегодня они будут делать вид, что не замечают тебя, или, наоборот, улыбаться слишком сладко.
— А что мне делать?
— Быть выше этого. — Она усмехнулась. — Идет?
Она толкнула дверь, и меня будто окатило волной тепла и голосов. Запах кофе из автомата мешался с пудрой и лаком для волос, если прислушаться к запаху, можно было уловить нотки духов — что-то вроде Chanel №5.
Белые стены с лепниной, увешанные афишами с «Лебединым озером» 1988 года и «Щелкунчиком» с улыбающийся примой.
Буфет встретил нас теплом и запахом свежего кофе. За столиками действительно сидели солистки — я узнала их по лицам, хотя ни с одной не была знакома лично. Они пили чай из тонких фарфоровых чашек и тихо переговаривались, поглядывая на нас с ленивым любопытством.
Соня, не обращая на них никакого внимания, подошла к стойке и требовательно постучала по прилавку костяшками пальцев.
— Здравствуйте, — Соня достала кошелек из кармашка кофты, достав оттуда двести рублей, — два зеленых чая и две булки с сахаром.
Буфетчица, женщина лет шестидесяти с седыми кудряшками и вечно уставшим лицом, кивнула и начала наливать чай в высокие стеклянные стаканы с металлическими подстаканниками. А после взяла деньги морщинистой рукой с облезлыми ногтями, выкрашенными в ярко желтый. Такие я видела только в старых фильмах — в Мариинке почему-то их сохранили, как реликвию.
Соня схватила поднос с двумя стаканами и булками, и, не оглядываясь, пошла к дальнему столику у окна. Мне ничего не оставалось, кроме как идти за ней, чувствуя на спине взгляды солисток. Они не сверлили — они скользили, ленивые и оценивающие, как кошки, которые притворяются, что не замечают мышь, но на самом деле уже выбрали момент для прыжка.
Я села напротив Сони. Она поставила передо мной стакан, отодвинула булку и начала размешивать сахар в своём чае — медленно, задумчиво, будто мы были не в театральном буфете, а в дорогом ресторане на Невском.
— Ты всегда такая? — Спросила я тихо, сделав глоток чая, и сразу же поморщилась, обжигая язык.
— Какая? — Соня даже не взглянула на меня, только оторвала кусок от своей булки.
— Уверенная.
— Нина, ты тоже слишком уверена, но только на сцене. — Она перестала мешать чай, поднимая на меня глаза. — Но если ты будешь трястись в буфете за чаем, тебя никто не будет воспринимать всерьез или распускать слухи.
— Откуда ты знаешь это?
— Ты еще бы спросила, почему Земля крутится по своей оси. Ты боишься кордебалет, да?
Я не ответила сразу, просто смотрела на Соню.
— Отвечай. — Твердо сказала она.
Соня не повысила голос — все так же говорила шепотом, но я дрогнула, чуть не пролив чай.
— Да... Я слышала, как девочки из кордебалета обсуждали мое пальто. Василькова сказала им, что я специально кручусь перед постановщиком.
— Ну, и где сейчас эти девочки и Василькова. — Она небрежно вытерла салфеткой рот, кидая ее на поднос. — Сидят на скамейке или играют массовку.
— Но, знаешь ли, это все равно обидно... — Сказала я, просто потому что посчитала нужным, будто я у психолога.
— Ты в театре, Нина, и ты — будущая солистка, поняла? — Она вдруг напряглась, сжимая левой рукой. — Знаешь, что про меня говорили? Но я научилась не воспринимать их всерьез. Пойми, девочки из кордебалета много чего могут болтать, но их солистки слушать не будут. Им все равно не массовку. Но сейчас, ты можешь ответить Васильковой тем же. Или остаться такой же невинной и плакать из-за слов двух незнакомок из третьей линии.
— Про тебя распускали слухи? — Удивленно прошептала я.
Соня не стала отвечать на этот вопрос, только поджала губы, а сама она повернула голову к окну.
Я смотрела на Соню, на её профиль, освещенный серым светом из окна. Она молчала так долго, что я уже начала думать, что она не ответит. Потом она медленно повернулась ко мне.
— Когда я только пришла в театр, — начала она, — я была такой же. Сначала в кордебалете, потом меня подняли до корифейки. И однажды мне дали партию в «Жизели» — небольшую, но сольную. Я была на седьмом небе.
Она сделала паузу, взяла чай, но не пила — просто держала стакан в руках, согревая ладони.
— А на следующий день кто-то пустил слух, что я сплю с балетмейстером.
— А ты что? — Голос дрогнул, а вот Соня была спокойна.
— Я подрезала пуанты одной из солисток, что начала это, и та провалилась перед балетмейстером. — Соня самодовольно улыбнулась. — И мне отдали ее партию. Так что устраивай, Нина, либо ты котенок, которого утопят, либо солистка Мариинки, поняла?
Я сглотнула, выпрямившись как по команде, кивнув головой. Я смотрела на неё и вдруг поняла, что впервые вижу Соню не как первую одалиску, не как соперницу, не как ту, кто может уничтожить одним взглядом. Я видела её как человека, который тоже когда-то был напуганной девочкой, которая просто хотела танцевать.
— А ты жалеешь? — спросила я. — О том, что подрезала те пуанты?
Соня задумалась. Её пальцы, до этого теребившие край салфетки, замерли.
— Иногда, — сказала она медленно. — Когда ночью не могу уснуть и вспоминаю, как она падала. Но потом я смотрю на свой шкаф с ролями и понимаю: если бы я не сделала это тогда, я бы сейчас была на её месте. Или хуже — в массовке. Я сделала выбор. И я живу с ним.
Она помолчала, потом усмехнулась, но в усмешке не было веселья.
— Я не говорю, что это правильно. Я говорю, что это работает. А ты сама решай, как тебе поступить.
Я кивнула. Внутри меня что-то шевелилось — не страх, не злость, а странная, холодная решимость.
— Спасибо, Соня.
Она только хмыкнула и отпила чай, давая понять, что разговор окончен. Мы сидели в тишине, и я смотрела в окно, где серое петербургское небо медленно темнело, собираясь на вечерний дождь. В буфете стало шумнее — подошла новая группа артистов, кто-то громко смеялся, заказывая пирожки. Я чувствовала себя странно: частью этого мира и одновременно чужой в нём.
— Есть свободное место? — Раздался мягкий, слегка мурлыкающий и ленивый, голос над нашими головами.
Я подняла голову. Перед нами стояла девушка с подносом в руках — высокая, но не такая, как Соня, а скорее по-девичьи худенькая.
Светло-русые волосы были расплетены и кудрявые, но немного спутанные. На ней была водолазка бежевого цвета с глубоким вырезом в виде перевернутого треугольника, покрытым таким же бежевым кружевом и черная, свободная юбка ровно по колено.
Она выглядела так, будто только что вышла из студенческой аудитории, а не из театрального зала.
В ушах у неё были серебряные серёжки в виде маленьких пуантов — я сразу узнала их, такие продавали в сувенирных лавках у театра. Они болтались при каждом движении, создавая лёгкое ощущение праздника.
Соня подняла на неё глаза и устало вздохнула.
— Садись, Варя.
Варя лениво присела, закинув локти на стол, и подпирая кулаком подбородок. По ее лицу спадали блестящие пряди, а зеленые глаза бегали — рассматривали то Соню, то меня.
Ее взор остановился на мне, кинув хитрую улыбку.
— Варя Соколова, танцую в «Корсар» танец с шарфом, а ты... — она закусила губу, — Нина Голицская? Танцуешь вторую одалиску, да? Я видела, как ты танцевала лебедей в первой линии.
— Мгм, — я кивнула неуверенно, — танцую одалиску. А откуда ты знаешь?
— Я увидела, как ты танцуешь. А твое имя мне назвала какая-то из костюмерш. Анна кажется.
Варя сложила руки и положила на них подбородок, опираясь о стол грудью. Она слегка наклонила голову.
— Правда хорошо танцуешь, милашка. Рада, что именно тебя взяли на эту роль. — Варя прищурила глаза. — Слышала, на эту роль хотели взять другую девочку. С фамилией на В... — Она запнулась. — Вислоухова? Варишкова?
— Василькова.
— Ой, да-да, она. — Варя по девичьи махнула рукой с новым маникюром белого цвета, а после кокетливо перекрыла ей рот. — Видела одну из ее репетиций.
— У Лены неплохой подъем. Но, — мой голос упал до шепота, словно я говорила что-то секретное, — мне кажется у нее что-то с голеностопом. Василькова пропустила пару тренировок на этой неделе. Да и...
Перед тем, как продолжить, я сделала замолчала, смотря на Варю.
У нее лицо будто вытянулось. Она внимательно слушала меня, готовая заглатывать каждое мое слово.
—... одеваться Лена стала похуже. Раньше она пальто носила. Старое, прошедшее через тысячу ателье, но пальто. А сейчас ходит в черном пуховике. Наверное, окончательно его убила, а деньги все на врачей потратила.
— Ну конечно, если она будет ходить как консультант Эльдорадо, а не балерина. — Варя слегка презрела на стуле, подаваясь вперед. — Артистка же должна радовать глаз постановщика, быть музой — красивой и элегантной.
Пока Варя все это говорила, то активно жестикулировала.
— Естественно, — согласилась я, потому что сама так считала.
Не говорила вслух, но забитый шкаф нежно-розовыми плащами и кожаными сапогами говорил за меня. А может и то, что я хотела понравится собеседнице тоже сыграло свою роль.
Я взглянула на Соню, которая, впрочем, не хотела, а только жевала сахарную булку и запивала ее чаем. Она безразлично смотрела в окно.
Мой взгляд снова метнулся к Варе, а она как сорока уже смотрела на мою лебединую шею, постукивая по столу ногтями.
— Мм,— протянула она, — настоящий жемчуг?
Варя наклонилась ближе, протянула руку ко мне, сжав в двух пальцах бусину. От нее я смогла учуять легкий запах табака с нотками пота.
— Да, подарок мамы. — Я инстинктивно слегка отодвинулась, но тут же себя одернула.
— Как мило. — Варя хитро улыбнулась. — Хорошо, что тебе дали роль, с тобой можно поговорить. Ну ладно, я пойду к другим девочкам... спасибо, что рассказала о Васильковой, будет о чем поговорить.
Варя встала, помахав нас с Соней руками, а после упорхала за другой столик.
После ее ухода мои плечи вдруг согнулись, как будто цветок, открывающимся ночью, почувствовал дневной свет. Все желание обсуждать Василькову или одежду быстро улетело, оставив перед моими глазами только стакан с чаем.
— Ты быстро учишься.