ЧЕТВЕРТАЯ ГЛАВА
Утро началось не с будильника, а с солнечного луча, который проклюнулся сквозь щель между шторами и упал мне на лицо. Я зажмурилась, отвернулась к стене, но сон уже ушёл. Абсолютную тишину этого утра убивала ворона, которая, кажется сидела на близком к моему окне и каркала так, будто специально старалась меня разбудить.
Я села на кровати и потянулась. Тело отозвалось привычной болью — икры ныли, спина просила пощады, в плечах поселилась тупая тяжесть. Вчерашняя репетиция давала о себе знать, но внутри было странное, пульсирующее спокойствие.
Ани, с которой мы спали на одной кровати вальтом, рядом не было. Именно это заставило меня быстро встать и пойти на кухню.
Зайдя в кухню, в нос ударил запах кофе — но не ароматного зернового, а безвкусного, порошкового «3в1».
Аня стояла у плиты, готовя яичницу. На ней был мой когда-то лавандовый, но уже выявивший халат, который был мал — рукава заканчивались чуть ниже локтя.
Она обернулась на меня, держа лопатку. Ее лицо было уже не бледным. Аня была румяной от жара плиты и улыбающийся от запаха свежей еды.
— Ты чего встала так рано? — сказала я сонно, идя к гудящему, мятному холодильнику. — Я думала, ты спишь до последнего.
Она ловко перевернула яичницу лопаткой, и яйцо шлёпнулось на другую сторону, поджариваясь до хруста.
— А я и не спала почти. Ворочалась, плохо списаться на новом месте. Да и, сама понимаешь, вдруг что в моей коммуналке случилось. Там же такие пьяные свиньи, от которых ожидай чего угодно.
Я достала из холодильника холодную бутылку с водой и кусочками лимона. И ждано отпила из нее, освежая засохшее горло после сна.
— Будешь? — Спросила Аня.
— Нет. Не хочу утяжеляться до репетиции.
Поставив бутылку воды обратно в холодильник, я быстро пошла обратно в комнату.
Остановившись напротив шкафа и открыв его, я начала выбирать, в чем пойду в Мариинку. Над каждым выходом и одеждой для него я ломала голову так, будто я уже прима, которую все снимают.
Я стояла напротив открытого шкафа, выбирая между бледно-розовым плащом и приталенным, похожим на платье, белым пальто. Решив, что короткий розовый плащ — это слишком холодно и несерьезно, и что он больше подходит для обычной репетиции, но никак ни контрольной, я достала с пончиков пальто.
Мамино, конечно, сшитое для нее в ателье. Но Анна позаботилась о нем так, что его нельзя было отличить от только что купленного. Она перекроила подкладку — та почти рассыпалась от времени, — аккуратно зашила все места, где швы начали расходиться, и обработала края ворота такой тонкой белой тесьмой. Аккуратно я положила пальто на спинку стула.
Я надела колготки, натянула простой чёрный свитер, а сверху — длинную шерстяную юбку, которая доходила почти до щиколоток. В этой одежде я могла бы сойти за студентку консерватории, если бы не осанка и не тот особый взгляд, который появляется у балерин перед выходом на сцену.
Сапоги сели идеально. Я сделала шаг, прислушиваясь к своим ощущениям — ноги не уставали, колени не сковывало. Хорошо.
Я подошла к стулу, где висела пачка, и аккуратно переложила её в холщовую сумку, поверх мягкой шали.
На тумбочке, поверх кружевной салфетки лежал бархатный футляр с жемчужным колье. Я взяла его в руки, еще раз провела пальцем по нежно-розовым линиям перед открытием и, наконец, достала колье. Футляр я тоже убрала в балетную сумку, рядом с пуантами, — боялась, что жемчуг потребуют снять, и мне не хотелось просто кидать его в сумку.
Я застегнула жемчуг на своей шее и зеркала, поводила по нему пальцем, но быстро взяла себя в руки — я хотела прийти и еще размяться перед генеральной репетицией, так что быстро повесила на плечо черную сумку и собралась идти.
— Ну что, — сказала я, поворачиваясь к вошедшей Ане, — смотрюсь?
Она остановилась в дверях, окинула меня взглядом и одобрительно хмыкнула.
— Как со съемочной площадки. Осталось только в кадр попасть.
Я улыбнулась, взяла сумку с пачкой, и мы вышли из квартиры.
Мы вышли из подъезда, и холодный питерский воздух ударил в лицо. Я застегнула пальто на все пуговицы, подняла воротник, пряча шею от ветра. Аня поежилась рядом, прижимая к груди пакет с пачкой, и мы быстро зашагали к остановке.
Трамвай пришёл почти сразу, и мы запрыгнули в него, когда двери уже начали закрываться. Внутри было пусто — только пара пенсионеров и женщина с огромной сумкой, набитой продуктами. Мы сели у окна, и я смотрела на проплывающие мимо дома — старые, с лепниной на фасадах, мокрые от утренней измороси. Город просыпался медленно, как будто тоже не хотел вставать в это серое утро.
На Василеостровской мы вышли и спустились в метро. Эскалатор уносил нас вниз, в тепло и гул подземки. Я любила это чувство — когда ты стоишь на движущейся ступени и город уходит куда-то вверх, оставляя тебя наедине с тишиной и мерным грохотом поездов. Мы молча доехали до «Садовой», перешли на «Сенную», а оттуда на «Спасскую». Я знала этот путь наизусть — я ходила им почти каждый день последние пять лет.
Из метро мы вышли уже в центре. Мариинский театр показался между домов — зелёно-белый, с колоннами и золотыми буквами на фасаде, он казался таким же вечным, как сам Петербург. Я остановилась на секунду, глядя на него. Аня встала рядом, не нарушая тишины.
— Я вхожу туда каждый день, — сказала я тихо. — Но сегодня всё по-другому.
— Это потому что сегодня ты входишь не как все.
Аня подмигнула мне, и мы вынуждены были разделится — войти через разные входы.
Идя к зданию Мариинки, я заметила у него стоящую Соню Лебедеву. Она была в очках с коричневой оправой и длинном пальто черного цвета. Ногой она четко отбивала ритм в ожидании кого-то.
Когда Соня увидела меня, ее брови слегка приподнялись.
— Здравствуй. — Начала я.
— Здравствуй-здравствуй, а ты чего как из рекламы духов Miss Dior? — Сказала Соня, снимая запотевшие очки и убирая их в сумку.
— Бабушка учила всегда выглядеть в театре хорошо, даже если на спектакле будешь массовкой.
Соня цокнула и назвала меня модницей, и мы сразу пошли во внутрь театра.
На входе уже все суетились — солистки стояли и кутались в пуховики, кто-то прижимал к себе пуанты, оркестр бегал туда-сюда, а актеры массовки, которые должны изображать людность восточного города в «Корсаре» без усилий танца, уже стояли в костюмах.
Василькова в образе уличной танцовщицы на рынке заметила меня сразу, как я вошла в помещение. Я старалась не смотреть на нее в лоб, но боковым зрением видела, как она пялится на мое колье. А после поворачивается к другой девочке из массовки и начинает что-то ей очень агрессивно шептать.
—... доброе утро Сонечка Лебедева, — Виталий Николаевич стоял у гардероба, перебирая какие-то бумаги, но это не мешая раздавать ему комплименты каждой прошедшей около него пачки, — и вам, Нина, доброе утро. Замечательно выглядите.
— Спасибо, Виталий Николаевич, — ответила я, чувствуя, как внутри разливается тепло от его слов. — Стараюсь.
Он улыбнулся, кивнул и снова уткнулся в свои бумаги. Соня потянула меня за рукав, уводя в сторону служебного входа.
— Не расслабляйся, — шепнула она, когда мы отошли на достаточное расстояние. — Он всем говорит комплименты по утрам. Это как «здравствуйте». Но это не значит, что он не вычеркнет тебя из списка, если ты ошибёшься.
— Я знаю, — ответила я, хотя внутри кольнула противная иголка сомнения.
Мы разошлись в разные стороны — Соня в большую раздевалку для солисток, я — в ту, где переодевались корифейки и кордебалет. Там уже было шумно: девушки смеялись, перекидывались гетрами, кто-то пытался завязать пуанты одной рукой, держа в другой бутерброд.
Шёпот стих на секунду, потом возобновился с новой силой.
— Сплетничают, — сказала я себе под нос, открывая шкафчик. — Пусть сплетничают. Сегодня не их день.
Я переоделась быстро. Бледно-розовые колготки, купальник, короткая тренировочная пачка, чтобы размяться. Пуанты я оставила на потом — хотела сначала разогреть ноги в мягких тапочках.
Соня уже была в зале — я слышала, как она делает батман у станка, громко отсчитывая такты. Я вышла из раздевалки и направилась в репетиционный зал.
В репетиционном зале были и другие солистки кроме Сони, но я знала только из фамилии, поэтому почти на автомате заняла место у станка ближе к Соне. Она даже не обернулась — только чуть заметно кивнула, давая понять, что заметила моё присутствие. Я положила руки на деревянную перекладину, закрыла глаза и начала с плие.
Тело отозвалось привычной болью — икры ныли, спина просила пощады, но я заставила себя дышать ровно, глубоко. Плие, батман тандю, батман жете — я выполняла упражнения на автомате, чувствуя, как мышцы постепенно просыпаются, как кровь разгоняется по телу.
Рядом Соня делала то же самое, но быстрее, резче, с той уверенной жёсткостью, которая отличала её от всех остальных. Я искоса поглядывала на неё — её ноги были идеальны, линии безупречны, каждое движение отточено до миллиметра. Она была воплощением дисциплины, и я понимала, почему она танцует первую партию.
Я перешла к растяжке — села на пол, вытянув ноги вперёд, и начала медленно наклоняться к коленям. Спина болела, но я не останавливалась. Я должна была быть готовой. Я буду готовой.
— Голицская, — раздался голос Елизаветы Сергеевны.
Я подняла голову. Она стояла в дверях с той самой деревянной указкой, которую носила с собой везде.
— Через двадцать минут выход на сцену. Оркестр уже на месте. Виталий Николаевич просил, чтобы вы обе были готовы к прогону без остановок.
— Без остановок? — переспросила я, чувствуя, как внутри всё сжимается.
— Это же генеральная репетиция, Голицская. Настоящий спектакль, только без зрителей. — Елизавета Сергеевна посмотрела на меня поверх очков. — Если ошибётесь — ошибка засчитывается. Так же, как в субботу. Ясно?
— Ясно, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем я себя чувствовала.
Она кивнула и ушла. Я посмотрела на Соню — она даже не обернулась, но я заметила, как её пальцы чуть крепче сжали перекладину.
— Не обращай внимания, — сказала она, не глядя на меня. — Она всегда так говорит. Пугает, чтобы не расслаблялись.
— А если я ошибусь? — спросила я тихо.
Соня наконец повернулась ко мне. Её лицо было серьёзным.
— Одна ошибка — и ты ошиблась. Если сможешь не опозориться и выкрутишься, Виталий Николаевич зачтет это в плюс.
Я кивнула, взяла пуанты и начала завязывать ленты. Пальцы больше не дрожали.
— Пошли, — сказала я. — Нас ждут.
Мы вышли в коридор. Запах канифоли и старого дерева был таким привычным, что я почти перестала его замечать. Но сейчас я чувствовала его иначе — как запах начала чего-то нового.
Когда мы подошли к кулисам, я увидела Аню. Она прижимая к груди мою пачку, и улыбалась так, будто сама выходила на сцену. Она протянула мне пачку, и я взяла её, чувствуя, как фатин касается моих пальцев.
— Я буду здесь, — сказала она тихо. — Если что — я здесь.
— Аня, — я не договорила, потому что в горле образовался ком.
Она обняла меня быстро, неловко, но так тепло, что я почти поверила, что всё будет хорошо.
А потом я переоделась в пачку. Она села идеально — как будто была сшита по моим меркам, хотя на самом деле она была театральной и передавалась из рук в руки на протяжении многих лет. Но сегодня она была моей. Только моей.
Я расправила фатин, провела ладонями по талии, чувствуя, как он взлетает при каждом движении. И подошла к краю сцены.
Зал был пуст. Тысячи кресел темнели в полумраке, и только несколько ламп горели в партере. Виталий Николаевич сидел в центре, положив ногу на ногу, с блокнотом на коленях. Рядом с ним — Елизавета Сергеевна и ещё двое мужчин, чьи лица я не разглядела.
Софиты сверху заливали сцену белым, почти хирургическим светом.
— Начинаем! — голос Виталия Николаевича разнёсся по залу.
Оркестр заиграл. Моё сердце пропустило удар. А потом ещё один.
Соня вышла первой. Я смотрела на неё со стороны — она была идеальной, как всегда. Но я не сравнивала. Я просто ждала. Ждала своего выхода.
Музыка перетекла в мою тему. Я сделала шаг вперёд.
Я танцевала так, будто для меня не существует ни счета, ни страха — хотя мысленно я считала такт еще с партии Сони, а живот колотило так, что скрывать это у меня отнимало столько же энергии, сколько и танец.
В моменте я почувствовала как скользит моя пуанта и что я вот-вот и потеряю равновесие. В груди кольнуло, но я не остановилась — я начала играть. Попав в такт музыки я обыграла это как намеренный наклон, задержавшись в нем на мгновение, а после продолжила танец, как будто ничего и не было.
Музыка стихла. Я замерла в финальной позе. Грудь ходила ходуном. Сердце билось так громко, что я слышала его в ушах.
Я подняла голову. Виталий Николаевич стоял в партере и хлопал — медленно, по-старомодному, с улыбкой на губах.
— Браво, Голицская, — сказал он. — Завтра так же.
Я не могла двинуться с места. В груди разливалось что-то тёплое, огромное, как волна, которая поднимается от ног к голове и уносит все страхи.
Я сделала шаг назад, за кулисы.
Аня появилась из ниоткуда, схватила меня за плечи и закружила в каком-то безумном танце.
— Ты видел его лицо? — кричала она. — Ты видела, как он хлопал?!
— Я видела.
Соня, пока мы кружились, спокойно переодевала пачку на купальник с тренировочной юбкой. Я же свой комплект оставила в раздевалке.
— Неплохо, — сказала она коротко.
— Неплохо? — я не поняла, шутит она или нет.
— Я сказала — неплохо, — повторила она, и вдруг в уголках её губ мелькнула тень улыбки. — А сейчас переодеться и пойдем за мной.
Соня, пока мы кружились, спокойно переодевала пачку на купальник с тренировочной юбкой.
Я переоделась в идентичный купальник юбкой, только на икры я еще нацепила серые гетры. Пачку забрала Аня, которая почти сразу убежала — лучше сделать это первее, чем уходить по приказу кого-то из педагогов.
— Сонь, прости, я за шалью схожу, а то так холодно.
Соня, конечно, по началу закатила глаза и сказала что-то вроде «Голицская, с тобой одно проблемы», но в итоге согласилась подождать.
Я с благодарностью кивнула ей и пошла прямо по коридору к раздевалке.
Прямо у дверей меня остановила речь — не шепот, а прямо активное обсуждение. Осмотревшись по сторонам, я прислонилась ухом к двери, пытаясь услышать о чем диалог.
—... Да! Мы тут все в пуховиках таскаемся, потому что гроши платят, а она идет в кожаных сапожках и белоснежном пальто! — Послышался голос кого-то из кордебалета. — Это мне не так Василькова описала.
— Че? Серьезно? — Ответил второй голос. — Нашла где красоваться. Нарядилась только чтобы жопой перед постановщикам вилять.
— Сто процентов, кто бы ей роль дал.
Я резко отпрянула от двери, будто она загорелась. Кулаки сжались, и я почувствовала как ногти врезались в кожу ладоней.
Сама не понимая, что делаю, я открыла дверь и вошла в раздевалку.
— Ой, девочки, а что вы делаете? — Спросила я наивно с почти нежностью, наигранной конечно, в голосе. — Контрольные репетиции у кордебалета уже идут, или вас не включили в состав?
Тишина в раздевалке стала вязкой, как смола. Две девушки из кордебалета, которые ещё секунду назад оживлённо перешёптывались, замерли с открытыми ртами. Одна из них — высокая блондинка с острыми скулами, которую я видела в массовке «Лебединого озера», — побледнела и опустила глаза. Вторая, рыжеволосая и веснушчатая, наоборот, вздёрнула подбородок, пытаясь сохранить лицо.
Воспользовавшись тем, что они не пытаются вступить в перепалку, я быстро взяла свою серую, под цвет гетров шаль и ушла из раздевалки. Сейчас меня ждет Соня, так что мне не до разбирательств с двумя девчонками, которые в субботу не танцуют.