ТРЕТЬЯ ГЛАВА
Примечание от автора
Прошу, если не сложно, то можете оставлять комментарии о моем произведении. Ваша критика/похвала помогут мне понять свою слабые/сильные стороны в написании и определить точки роста!
Заранее спасибо!
В Петербургском метро можно снимать кино. И снимают — я видела в новостях, как «Метро 2033» искали локации в нашей подземке. Мраморные колонны, бронзовые люстры, мозаичные панно с советскими рабочими и крестьянками — всё это выглядит так, будто ты не в подземке, а в музее. Туристы тут постоянно щелкают затворами, задрав головы вверх, пока поезда грохочут по рельсам, разнося эхо под низкими сводами.
Но сейчас все, что было в этом здании прекрасного перекрывали люди, которых тут, особенно сейчас в час пик, было немерено, легкая тошнота после поездки и пачка. Пачку мы с Анной несли, окружив с обеих сторон и постоянно проверяя ее состояние в пакете.
Мы выглядели как душевно больные, сбежавшие из городской психиатрии или как террористы с бомбой в пакете из фильмов про 90-ые. Но это меня совсем не волновало.
Меня волновала Аня, обычно болтливая, открытая, с зелеными глазами, полными энтузиазма, сейчас ковыляла рядом, смотря только себе под ноги. Еще когда мы выходили из вагона, я спросила, как она себя чувствует. Она ответила, что голова не болит.
— Ни-и-н, — протянула Аня, — можно я у тебя посижу?
— Я не против. — Ответила я, придерживая для нее дверь из метро. — А с чего вдруг?
— Сегодня у соседей глава семейства с вахты вернулся. Бухать, буянить будут.. ну ты понимаешь, стены в коммуналках из картона и харчи сделаны.
Мы вышли на улицу. Питерский ветер ударил в лицо — холодный, сырой, с запахом Невы и мокрого асфальта. Я натянула капюшон, Аня поежилась, прижимая к себе пакет с пачкой.
— У тебя далеко? — спросила она, стуча зубами.
— Пара остановок на троллейбусе. Потом пешком минут пять.
— Долго ехать? Я замерзла.
— Идем, я тебя чаем напою.
Мы сели на троллейбус. Внутри было тепло, но пахло бензином и старой обивкой. Аня села у окна и уставилась в темноту, где проплывали желтые пятна фонарей и черные силуэты домов. Я смотрела на ее отражение в стекле — бледное, уставшее, но уже не такое испуганное.
— Ты когда-нибудь думала уйти из театра? — спросила она вдруг.
Я моргнула.
— С чего вдруг?
— Ну, — она пожала плечами, — там столько интриг. Сплетни. Зависть. Ты себя чувствуешь как в аквариуме. Все на тебя смотрят, все ждут, когда ты упадешь.
Я молчала. Она была права. Но я не могла представить себя без этого.
— Нет, — сказала я. — Не думала. Это моя жизнь.
— Глупая. — Аня посмотрела на меня с нежностью, хотя все равно выглядела уставшей. — Я тоже была такой. Но я сломала ногу, так и не исполнив сольную партию, хотя жила балетом. Я до сих пор живу, — даже если не могу танцевать я, — из-за кулис смотрю на представления, из-за щелей двери смотрю за тренировками. — Она отвернулась от меня, оперевшись головой о холодное стекло. — Знаешь, я ведь могла работать на ПВЗ или работником в магазине, пока получаю диплом экономиста, но у меня всю жизнь ничего не было кроме балета и маминых уроков рукоделия, где она научила меня обращаться с фатином.
— Знаю... — горло сжалось, и я не смогла выдавить из себя слова более.
А что я, получившая сольную роль, могла сказать подруге, которая даже в кордебалете не успела натанцеваться, как ушла из-за сломанной ноги? Сказать, как мне жаль, что так вышло? Она это слышала. Тысячи раз. И не только от меня.
Я начала ворошить белый мех на краях своего черного пальто, стараясь не смотреть на подругу, которая, впрочем, не искала мой взгляд.
За поезду мы больше не говорили. Аня рассматривала заваленные неубранным снегом, смешанным с грязью, спальные кварталы. А я смотрела на коричневые следы ботинок под ногами.
— Нам сейчас выходить, — сказала я, когда автобус был в паре метров от остановке.
Мы вышли из троллейбуса, и холодный воздух снова ударил в лицо. Погода за время нашей короткой поездки успела стать мерзопакостной — пошел дождь с мелкими хлопьями снега, которые к тому же гонял сильный ветер.
Аня поежилась, прижимая пакет с пачкой к груди, и я зачем-то обняла ее за плечи.
Мы шли от силы пять минут, но при такой погоде они казались вечностью. Но все же наступил тот момент, когда через налипший снег на ресницах я увидела свою сталинку. Ее стены были обшарпаны, на некоторых ее углах были нарисованные черным баллончиком фаллосы или номера для покупки услуг у «ночных бабочек». Но сталинка выглядела все равно достойно, можно даже сказать, величественно возвышалась над двором и рядом стоящими хрущевками, которые были еще более убогими.
Мы поднялись на четвертый этаж. Лифт в нашем доме не работал уже года три — еще с тех пор, как кто-то из соседей попытался перевезти в нем пианино и застрял между этажами на полдня. С тех пор лифт стоит, как памятник человеческой глупости, а мы ходим пешком.
Я открыла дверь ключом, с трудом провернув его в замке, и толкнула дверь плечом. Она со скрипом поддалась, впуская нас в темноту прихожей.
— Проходи, — сказала я, щелкая выключателем. — Только не споткнись о порог.
Аня переступила через высокий порог и остановилась, оглядываясь.
Из коридора показалась невысокая, женская фигура. Я нажала на выключатель — и она поморщилась, начав потирать глаза.
— Это моя сестра, Мирра.
— Здравствуйте, — поздоровалась дежурным голосом Мирра, уже собираясь уйти обратно в комнату.
— Стоять, — одернула ее я, — ты заходила на почту? Родители должны были прислать посылку, ты ее забрала?
— Да-а, — Мирра зевнула, — она на столе, не стала разбирать без тебя.
Она ушла к себе в комнату.
Я сняла с себя лакированные сапожки и черные пальто с белым меховым воротником, но не повесила их в прихожей, а прошла с ними в мою спальню.
Почти у входа в нее стоял старый шкаф из темного дуба с резными дверцами, где я хранила одежду специально для театра — бледно-розовый плащ, кружевные водолазки, кожаные перчатки и каблуки, была даже шуба, все из моего гардероба, чему присуще слово «элегантность». Просто ходить в Мариинку в чем попало мне не хотелось, да и вдруг я, в пальто и меховой шапочке на высоких сапожках порадую глаз какому-то из постановщиков, и он запомнит меня?
Конечно, все это я не покупала сама — моя мама была жуткой модницей в молодости, поэтому я взяла себе все ее старые вещи, пригодные для носки и подходящие мне по размеру.
Я обернулась на скрип паркета. Аня хоть и шла на носочках, но паркет под ее ногами, кажется, будет скрипеть, даже если сильно дунуть на него. Но Аня на звуки из-под ног не обращала ни малейшего внимание — она со слегка приоткрытым ртом рассматривала старую липнину на потолку.
— Откуда?
— Бабушка, когда мы с ней переезжали в Петербург, специально искала квартиру бывшей советской интеллигенции. Говорила, что ремонт и соседи всегда лучше. Хотя, когда она только отдала меня в академию Вагановы, начала сама делать ремонт.
Я замолчала, вспоминая длинную, сурово выглядящую фигурок бабушки в шубке, купленной пару лет назад, которая гладила меня по спине перед порогом в академию Вагановой. На секунду я снова ощутила зимний день, когда ветер стих и все залито белым светом, и тяжесть аромата «Красной Москвы».
— Она была чудо-женщиной. Успевала давать мне балетное образование, клеить новые обои в комнатах и вечером подрабатывать репетитором по алгебре и геометрии в соседней комнате. Жаль, что Мирра переехала уже после ее смерти.
Аня мне ничего не ответила, просто повесила пакет с пачкой на дверцу шкафа.
Я достала пачку из пакета. Даже в тусклом свете лампы она выглядела как облако — воздушная, невесомая, почти нереальная. Я повесила ее на спинку стула и сделала шаг назад, чтобы рассмотреть.
— Красивая, — выдохнула Аня, подходя ближе. — Я столько пачек сшила за свою жизнь... но эта — моя любимая.
— Почему?
— Потому что она для тебя, — сказала она просто.
Из коридора раздался голос Мирры:
— Что тут у вас за тюль?
Она заглянула в комнату, застывая в дверном проеме. Ее каштановые, — такие же, как у меня, — волосы были убраны в почти разводившуюся гульку, а лицо было бледное и сонное.
— Это пачка. — Поправила ее я. — Не из тюля, а из фатина.
— Ну... я в этом не разбираюсь.
— Не значит, что нужно бросаться глупыми словами. — Проворчала я, на миг чувствуя себя воспитателем. — Я бы тоже могла сказать что четверной лутц первая прыгнула Медведева, а не... Как ее?
— Щербакова, но она на внутренних стартах. Кстати, — она посмотрела на меня почти щенячьими глазами, — она будет комментировать первенство России в Петербурге... А так, первая под эгидой ISU Трусова.
— Ого.. — ответила я монотонно, убирая пачку в пакет, — первенство России?
— Ну да. Наши фигуристы уже как пятый год без международных стартов. Приходится выкручиваться. — Мирра медленно накручивала прядь на палец, — там все топы будут. Даже Дикиджи.
— Ого. — Повторила я, даже не смотря на сестру, а на Анну, которая присела на кровать и смотрела в стену. — Это которого ты любишь.
— Да.
— Круто.
Мирра постояла еще секунд десять, а после молча ушла.
— Билеты дорогие, да? — Спросила Аня.
— Нет, фигурное катание — не хоккей. Да и Мирра уже взрослая, работает на ВБ, может купить эти билеты.
— А в чем проблема?
Я закрыла дверь в комнату.
— Ну вдруг в это первенство России у меня будет спектакль? Я не хочу обещать ей посиделки на ледовой арене, а самой потом сбежать в Мариинку. Для нее это и так важный день — соревнования у любимых фигуристов, даже если для меня это ничего не стоит.
Аня все еще сидела на краю моей кровати, сжимая в руках край простыни, и смотрела в одну точку на стене.
— Я тебя перегрузила, — сказала я тихо. — Извини.
Она моргнула, будто только что очнулась.
— Нет, что ты. Просто я... — она замолчала, подбирая слова, — я не была в чужой квартире уже давно. Забыла, как это — когда не нужно прятаться от пьяных соседей и слушать, как они ломают мебель.
Я подошла к ней и села рядом. Кровать жалобно скрипнула под нашим весом.
— Хочешь чаю? У меня есть ромашка и мёд.
Аня улыбнулась — впервые за весь вечер по-настоящему.
— С мёдом? Это дорогое удовольствие для балерины-корифейка.
— Но не дорогое для балерины-корифейки, которой шлет мама этот мед банками, — поправила я. — Пошли на кухню, пока Мирра не заняла плиту.
Я взяла Аню под руку и потянула ее на кухню.
Помещение было маленьким, и почти все занимал стол, укрытый белой кружевной скатертью. Я, отпустив руку Ани, подошла к газовой плите, где уже какой год стоит старый чайник с отбитой эмалью. Дотронувшись до его корпуса, я резко отдернула руку — проверила, кипяток ли там или придется кипятить чайник.
— Тебе зелёный?
— Без разницы. — Ответила Аня, откидываясь на стул. — Но не слишком крепкий.
Быстро налив в две кружки кипятка, из потрепанной коробочки «Майский» я достала один пакетик, который начала поочередно макать в обе кружки. После того, как вода приобрела зеленоватый цвет, я убрала чайный пакетик обратно в коробку. В одну из порций чая я добавила десертную ложечку меда.
— А что это? — Руки Ани уже тянулись к коробке на столе, с яркой синей надписью «Почта России».
— Посылки от родителей, — ответила я, протягивая ей чашку чая, а сама садясь напротив, — неужели ты не слышала, как я спрашивала Мирру о ней?
— Не обратила внимание. — Аня, положила руки на колени с характерным хлопком, — а как часто?
— Раз в месяц.
В коридоре снова скрипнула половица. Я подняла голову, ожидая увидеть Мирру, но никого не было. Только свет из кухни падал на старый ковер в прихожей.
— Родители не приедут на спектакль? — спросила Аня.
— Нет, они в Екатеринбурге, оттуда не вырваться. — Я смотрела в стену. — Мирра обещала прийти, если будет свободна. Но, честно говоря, я не уверена, что хочу, чтобы они видели меня в роли. Вдруг я облажаюсь?
— Не облажаешься, — сказала Аня твердо. — Я тебе, если что, из-за кулис буду пальцы скрещивать.
Руки быстро взяли коробку, и ловким ударом быстрых ногтей я пробила картон. Открыв посылку, первое, что я увидела — белый конвертик, с прямоугольным очертанием. Я быстро сунула конверт под край скатерти, чувствуя, как жжет щеки. Не потому что мне было стыдно перед Аней. А потому что я сама не могла принять, что в двадцать два года моя мама все еще спасает меня и Мирру от перспективы жесткой экономии.
Аня ничего не заметила. Или сделала вид, что не заметила.
Дальше не было ничего необычного — лимонные леденцы, несколько пар новых носков для меня и для Мирры, пара кожаных перчаток с черными и рюшами и еще одна банка меда, обернутая в три слоя пакетов и скотча.
На дне коробки лежал футляр, обвитый кремовым бархатом и бледно-розовыми полосками по краям. Я как завороженная смотрела на него почти минуту, а после медленно взяла двумя руками. Я провела по нему рукой — футляр был мягкий, почти нежный, — заметив черную гравировку «1998».
Открылся он с приятным, немного приглушенным щелчком. Внутри, на мягкой кремовой подушечки лежало колье из блестящего жемчуга, настоящего или нет — не знаю. Сами жемчужины были до того белые, что можно было увидеть отражение в них, а замочек для застегивание был старый.
— Какая красота... — ахнула Аня.
— Мамино. — Я осторожно достала его из футляра, прокручивая жемчужны в пальцах. — Надену завтра в театр.
Я чуть-ли не сорвалась звонить маме со словами благодарности за столь прекрасный подарок — но на часах было уже за полночь по их часовому поясу. Поэтому все любезности придется оставить на завтра.
Сейчас я просто убрала колье обратно в футляр, который взяла в обе руки, и убежала с ним в комнату, прятать в шкаф с остальными вещами, которые присылала мама.
— Нина, — раздалось с кухни, — чай остывает.
Я улыбнулась и вернулась к столу. Аня сидела, обхватив кружку ладонями, и смотрела на меня с той же усталой, но уже теплой улыбкой.
— Ты не представляешь, — сказала я, садясь, — как я рада, что ты здесь.
Она фыркнула.