ВТОРАЯ ГЛАВА
Соня, для которой это не меньшее события, чем для меня, казалось, полностью невозмутимой и спокойной. Или просто выпила валерьянки.
«Ты должна танцевать перед ним, как перед своим любовником» — подумала об этом и тут же поморщилась, представив, как я танцую в нем полуголая перед шестидесятилетием дедом. — «Ты должна быть кошкой — ленивой, манящей, а не страдающим, одиноким лебедем.»
Третья одалиска, скромная девочка только из училища, имя которой мы даже не знали, сидела рядом и щелкала пальцами. Она была бледной, как сама пачка, и так же неподвижной — только пальцы правой руки, неестественно прямая спина выдавала, что она боится до колик в животе.
Соня стояла посреди раздевалки, то поправляла фатин на пачке, то проводила руками по зализанным волосам. Её движения были резкими, почти нервными — только тот, кто знал её, мог бы заметить эту дрожь. Я видела, как её руки, обычно такие уверенные, сейчас чуть заметно подрагивали.
— Лебедева, — сказала я тихо, — ты же всю жизнь это танцуешь. Что ты дергаешься?
Она резко обернулась, и на секунду мне показалось, что она сейчас бросит в меня чем-то — может, гетрой, может, сумкой.
— Всю жизнь, Голицская, но никогда не танцевала перед ним, — она провела пальцем по горлу, имитируя лезвие. — И ты тоже не танцевала. Так что не лезь.
Я замолчала. Она была права.
Где-то в коридоре хлопнула дверь. Мы все трое одновременно подняли головы — как стая птиц, услышавшая выстрел. Третья одалиска перестала щелкать пальцами и вцепилась в скамейку, побелев до синевы. Соня выпрямилась и, не глядя на нас, бросила:
— Выходим. По одному. Сначала я, потом ты, Голицская. Третья — после тебя.
Тон не терпел возражений. Мы молча вышли в коридор, и Соня легко, пружинисто пошла вперед, будто не провалялась полдня у станка до кровавых мозолей, а только что выпила чай в буфете. Я медленно двигалась за ней, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.
У приоткрытой двери стояла Елизавета Сергеевна, отбивающая марш кончиком туфли. Заметив нас, она выпрямилась, а когда мы подошли, Елизавета Сергеевна принялась давать советы:
— Соня, — она тыкнула ей пальцем в грудь, — внимательней на двойном пируэте. Нина, покажи лень и Восток, но не переусердствуй. А ты, — она посмотрела на третью девушку, — просто не ударь в грязь лицом. Танцуй как на репетиции.
Мы втроем синхронно кинули.
Елизавета Сергеевна еще раз окинула нас грозным взглядом и ушла в зал.
Соня вошла следом, даже не обернувшись. Я остановилась за дверью, слыша, как Елизавета Сергеевна представительным, сухим голосом произносит:
— Виталий Николаевич, это Лебедева. Она будет исполнять первую партию, если вы одобрите.
Тишина. Потом скрип кресла — он, наверное, наклонился вперед. Я прижалась к стене, чувствуя, как холодный воздух из щелей между старыми досками проникает под купальник.
Из-за двери послышалась музыка. Концертмейстер заиграл вступление к вариации первой одалиски — быстрое, живое, с дробными нотами.
Музыка стихла. Я услышала негромкий голос Виталия Николаевича — низкий, с ленцой, почти дедушкиный. Он что-то сказал, но слов я не разобрала. Елизавета Сергеевна ответила коротко, и в следующую секунду я услышала своё имя.
— Следующая — Голицская, — голос Елизаветы Сергеевны прорезал воздух.
Воздух из груди будто выбило ударом, но я выпрямила спину и вошла.
Виталий Николаевич сидел в кресле у самого зеркала, положив ногу на ногу. На вид ему действительно было под шестьдесят — седые волосы, зачесанные назад, очки в тонкой оправе, из-под которых смотрели живые, внимательные, почти колючие глаза. В руке он держал карандаш. На коленях лежал блокнот.
Лицо у него было доброе, или просто не пугающие, как у других постановщиков. Он внимательно осматривал меня, мой внешний вид, кремовую пачку, которую Аня подшила как для примы, пока крутил карандаш. Под его взглядом я чувствовала себя не балериной — а пони на ярмарке.
— Голицская, — прочитал он по бумажке, но почему-то не отрывая от меня глаз. — Вторая одалиска. Кордебалет.
— Корифейка, — поправила я автоматически, и в следующую секунду мне захотелось провалиться сквозь паркет.
В зале повисла тишина. Елизавета Сергеевна застыла с поднятой рукой, не донеся её до плеча. Соня, стоящая в углу, прикрыла глаза ладонью.
Виталий Николаевич тихо, неожиданно смешливо, хмыкнул, а потом кивнул в сторону Елизаветы Сергеевны и сказал:
— Корифейка — это всяко лучше, чем кордебалет. Что раньше исполняла? — Спросил он у Сергеевны.
— Большие лебеди вторая линия и Маленькие лебеди па-де-карт lll акт «Лебединое озеро». Вальс цветов в «Щелкунчике». Вальс в «Спящей красавице» l акт. — С компьютерной точностью и сухостью ответила Елизавета Сергеевна.
— Хорошее резюме для корифейки. — Виталий Николаевич повернулся в мою сторону. — Ну покажи, чему тебя научила Елизавета Сергеевна.
Концертмейстер заиграл. Я встала в исходную позицию и начала.
Батман девелопэ — медленный, почти ленивый подъем ноги, от колена к потолку. Я чувствовала, как мышцы бедра натягиваются до предела, как ступня тянется к невидимой точке.
Я перешла в адажио. Музыка стала мягче, тягучей, я позволила себе закрыть глаза на мгновение. Представила, что я не в Мариинке, что этот высокий, светлый зал — гарем, что подо мной — не паркет, а тёплый, выцветший ковёр. Что я — та самая кошка, ленивая, манящая. Легкая улыбка коснулась губ, я чуть приоткрыла глаза и встретилась взглядом с Виталием Николаевичем.
Музыка стихла. Я замерла в финальной позе, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле, как пот стекает по вискам — ровно в тех местах, где я себе представляла тюрбан.
— Ну-у, — протянул Виталий Николаевич, — вот так надо играть глазами. Только в финале остановить на секунду-две, посмотри в зал, а не в пол. На субботу с Соней выходишь. А сейчас идите, там новая девочка показываться будет, не смущайте.
Я сдержанно улыбнулась и невероятно быстрыми шагами, почти гася желание бежать, вышла прочь. Соня — за мной.
— Не расслабляйся, Голицская. — Голос её звучал глухо. — Он всех хвалит, даже бездарностей, просто роли им не дает.
— Всех? А что он тебе сказал?
— Что у меня хризолитовые ноги, он постоянно это повторяет.
— Но мне-то дали роль. Значит, я не бездарь.
Соня пожала плечами.
— Получается, да.
Мы зашли в раздевалку.
Соня сразу же принялась собираться — расплела и расчесала волосы, сняла пачку и накинула кардиган поверх тренировочной формы.
А я... я просто распласталась на скамейке, глупо улыбнувшись. Ноги все еще горели, а на спине все еще армия мурашек, но после слов постановщика: «На субботу с Соней выходишь», у меня будто крылья выросли — дышать стало легче, спина перестала держать железную осанку, а в животе колоть.
— Нина, соберись и иди, сейчас придет кордебалет и твоя любимая Василькова. — Сказала она, обрывая мне крылья счастья.
Я подняла на нее взгляд, полный недовольства, а она лишь театрально вскинула брови и вышла из раздевалки.
Я поднялась и тоже начала быстро переодеваться. Сняв пачку и балетный купальник, а накинула поверх свитер и юбку-карандаш по колено, оставшись в бледно-розовых колготках.
Уже открыла сумку, чтобы убрать туда пуанты, но заметила лежащий экран телефона, где высвечивались несколько уведомлений — четыре пропущенных вызова от Анны и одно сообщение от нее.
Я застыла в руках с пуантами, а после сразу взяла мобильник, чтобы прочесть сообщение.
«Нина, зайди ко мне сразу же!»
Не успела я расслабится, а тут это. Спина снова напряглась, и я быстро сложила все вещи в сумку и почти пулей вышла из раздевалки по направлению в костюмерную.
Я ворвалась в костюмерную, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, закрывая за собой дверь. Анна стояла у стола, крепко, будто от этого зависит ее жизнь, она держала белую пачку, не похожую на пачку одалиски, скорее кого-то из «Жизель».
— Что случилось? — Я не заметила, как голос повысился на пару тонов.
— Я... — ее голос дрогнул, — я вышла на пару минут из костюмерной. Захожу, а тут какая-то девчонка из труппы шляется, в руках стакан зеленого чая. — Аня резко опустилась на стул, будто в обморок упала. — Я так испугалась, думала, меня с работы уволят за то, что пачка перед спектаклем испорчена. А у меня ведь никаких накоплений нет... — ее плечи дрогнули, она закрыла лицо руками, — мне еле на снятие комнаты хватает.
Аня откинула голову на спинку стула, тяжело дыша. Ее рука взяла кусок белой, грубой ткани со стола, и воспользовались им как платком — вытерла слезы, подступившие в уголок глаз.
Я, сначала растерявшийся, кинула пачку на манекен и подбежала к ней, положив руки на плечи:
— Не уволят! Никто так хорошо пачки не подшивает кроме тебя. — Я сжала руки на ее плечах. — Ты же рассказала другим костюмершам, что случилось? Эту девчонку из кордебалета найдут, сделают выговор или уволят.
— Да-да, — она выдохнула, — рассказала, они сказали теперь быть в костюмерной по две, вести записи кто когда выходил с росписью. — Возьми свою пачку с собой, — повторила Анна, вытирая глаза уже сухой, чистой тряпкой. — Я не хочу, чтобы она здесь оставалась. Хотя бы до субботы.
Я обернулась к манекену. Кремовая пачка висела на нем, как живая — фатин переливался под тусклой лампочкой, воздушные слои лежали ровно, идеально. Я подошла ближе, провела пальцами по ткани. И замерла. А потом с почти животным ужасом начала осматривать ее, чтобы найти хоть что-то. Но нет. Она была чистой, кремовой, без следов саботажа. И, только убедившись, сглотнула.
Анна быстро встала, найдя в столе большой пакет Ozon, куда быстро убрала пачку и протянула мне.
— Спасибо. — Сказала я.
— Ничего, просто подожди меня. Только, сейчас, соберусь.
Аня ушла в даль комнатки к шкафу, где были личные вещи костюмерш. В это время в вышла из костюмерной, идя ближе к заднему выходу из театра.
Притворно-сладкий голос, исходящий из дали коридора вытянул меня из грез о субботнем спектакле.
— Нина, а ты что хочешь унести с собой пачку? — Василькова стояла в паре метров от меня, приложив палец к губе. — По правилам это делать нельзя, да и Елизавете Сергеевне это не понравиться.
— Василькова, — голос Анны прозвучал за моей спиной, и я вздрогнула. Она вышла из костюмерной, уже в пальто, с сумкой через плечо. — Ты что-то хотела?
Василькова растерялась на секунду.
— Я просто хотела напомнить Нине, что пачку выносить нельзя...
— Пачку выносят по распоряжению костюмерной, — перебила Анна, и в ее голосе зазвенел металл. — Я распорядилась. Кто-то пытался испортить пачку к представлениям на выходные, поэтому заведующий распорядился по возможности забрать пачки с собой. И тебе, советую, захватить свой сценический костюм миманс. — Отрезала Аня, туго завязывая пояс на пальто.
Василькова пару раз хлопнула глазами, поворачивая голову то в мою то в сторону Ани. Аня же не стала медлить — быстро подошла ко мне и, взяв за руку, повела прочь.