Ричи Тозиер. 3 Часть

Жаркий полдень в Дерри — тот самый, когда даже воздух кажется ленивым.
Беверли стояла у магазина мороженого вместе с Биллом, Эдди и Майком. Ветер дул еле-еле, солнце отражалось в витрине, а они просто болтали о том, куда потом поехать — на карьер или к штабу.

В какой-то момент мимо прошла группа старших ребят из школы.
Они бросили на них парочку привычных взглядов — снисходительных, тех, в которых прячется насмешка.
Один из них, высокий, с загаром и бейсболкой, усмехнулся и сказал:

— Эй, а чего там у ваших? Правда, т/и и Тозиер расстались?

Ребята одновременно замолчали.

— Что? — первой отреагировала Беверли, вскинув голову.
— Этого не может быть.

Билл нахмурился:
— К-кто тебе это сказал?

— Да все уже говорят, — пожал плечами парень и, не дождавшись реакции, махнул рукой. — Ну, ладно, как хотите.

И они ушли, оставив за собой тяжёлую паузу.

Эдди первым нарушил тишину:
— Может, это шутка? Люди в Дерри любят сплетни больше, чем кислород.

Майк кивнул, всё ещё задумчиво:
— Но кто-то же это запустил. Просто так слух не появляется.

Беверли скрестила руки, глядя в сторону дороги:
— Всё равно, это бред. Я сегодня утром видела, как т/и шла к дому Ричи.

— Ну, — добавил Эдди, — может, она шла, чтобы… расставаться лично?

Беверли бросила в него взгляд, и Эдди моментально осёкся:
— Окей! Просто предположение!

Билл глубоко вздохнул, проводя рукой по волосам:
— П-поехали. Узнаем.

Они вскочили на велики, даже не договорившись, куда именно. Все знали — к штабу.
К подземному укрытию за старым оврагом, где всегда пахло древесиной и пылью, где они чувствовали себя в безопасности.

Когда они спустились вниз, внутри царила своя маленькая жизнь.
Ты лежала в гамаке, покачиваясь, ленивая и довольная.
Ричи сидел на ящике, закинув ноги на стол, и подкалывал Бэна, который пытался что-то написать в своём блокноте.

— Так, подожди, — говорил Ричи с самым серьёзным видом. — Ты пишешь стих про Беверли, да? Можно рифму предложить? “Беверли — сэндвич с мармелли”?

Бэн поднял глаза, вздохнул и тяжело закрыл блокнот.
— Иногда я не понимаю, как ты вообще живёшь с таким мозгом.

— На энтузиазме, — подмигнул Ричи.

Стэн, сидящий чуть поодаль, закатил глаза:
— И на кофеине. Не забывай кофеин. Без него ты бы заснул навсегда.

— Никогда — Ричи подмигнул, — я же создан, чтобы раздражать тебя. Это моя жизненная миссия.

Стэн посмотрел в потолок, как будто молился о тишине.

В этот момент в штаб ворвались Беверли, Билл, Эдди и Майк.
— У вас всё в порядке? — выпалила Беверли, переводя взгляд то на тебя, то на Ричи.

Стэн не выдержал:
— Нет, не в порядке. Ричи не может заткнуться.

— Эй, я просто оживляю атмосферу, — с невинной улыбкой сказал Ричи, поднимаясь. — Без меня тут всё бы завяло.

Он подошёл к тебе, наклонился, что-то сказал на ухо — ты улыбнулась и коротко ответила:
— Ага.

Беверли моргнула, нахмурившись:
— Подождите. Вы… не расстались?

Ричи замер, резко подняв глаза.

Ты посмотрела на неё и с самым саркастичным выражением сказала:
— Расстались? О да. Видишь, как ненавидим друг друга.

И, не удержавшись, погладила Ричи по щеке.
Он ухмыльнулся, чуть прищурился, а у Бэна вырвался короткий смешок.

— А что, — протянул Ричи, — уже слухи пошли? И кто, интересно, их распускает? Может, Генри решил заняться журналистикой? Или это Белч? Он ведь давно выглядит как человек, способный написать роман “Как я не умею жить”?

Эдди фыркнул:
— Лучше не спрашивай, откуда слух. Просто будь уверен, что теперь вся школа будет в этом уверена.

Ты улыбнулась и покачала головой:
— Отлично. Пусть думают. Может, хоть отстанут.

Беверли облегчённо вздохнула, а Майк усмехнулся:
— Я знал, что это бред.

Ричи сел обратно на ящик, глядя на всех:
— Ну, если уж слух пошёл, надо же его как-то использовать. Предлагаю объявить, что мы расстались, потому что я сбежал с рок-группой и теперь живу в Лос-Анджелесе.

— Только если это группа из клоунов, — пробормотал Стэн.

— Отлично, — подхватил Ричи. — Я — фронтмен, ты — на тромбоне.

Стэн закрыл лицо руками.

Ты засмеялась, качнула гамак и сказала:
— Знаете, я поняла одну вещь. Если даже слухи про нас — забавные, значит, всё хорошо.

Ричи посмотрел на тебя, глаза за очками блеснули мягко:
— Всё хорошо, потому что мы умеем смеяться. Даже над чушью.

И впервые за день все действительно засмеялись.
И смех этот звучал легко, по-настоящему.

Со стороны Ричи:

Он никогда не умел сидеть спокойно. Даже когда всё было хорошо. Особенно — когда всё было слишком хорошо.
Сегодняшний день был именно таким. Лето, штаб, друзья, ты — в гамаке, беззаботная, почти улыбающаяся. Всё идеально. И именно поэтому его мозг, перегруженный вечной внутренней какофонией, не давал покоя: а что, если это ненадолго? если всё рухнет, как обычно?

Он прикрывал это словами. Шутками.
Слова были его бронёй.
Когда он подкалывал Бэна, смеялся над Стэном, перебрасывался фразами с Майком — это было не просто развлечение. Это было дыхание. Если он не говорил — начинал думать. А думать — больно.

Вот он сидит на ящике, нога на ногу, руками размахивает, как в стендапе, где публика — его лучшие друзья.
— “Беверли — сэндвич с мармелли!” — сам себя рассмешил, будто отгоняя внутренний шум.
Бэн что-то ворчит, Стэн закатывает глаза, Эдди пытается спрятать улыбку, а ты, покачиваясь в гамаке, смотришь на него с тем самым взглядом — спокойным, тёплым.

И всё. Короткое замыкание в мозгу.

Он забывает, о чём вообще говорил. Слова обрываются на полуслове, и всё, что остаётся — желание подойти ближе. Сказать что-то тебе. Что-то не для всех, не на публику. Просто для тебя.

Он подходит. Наклоняется. Шепчет тебе что-то — глупое, смешное, но только ваше.
Ты улыбаешься, отвечаешь короткое “ага”.

И в этот момент его мозг работает идеально:

«Да, вот. Это оно. Спокойствие. Смех. Она рядом. Всё под контролем.»

Но потом, как удар по выключателю — голос Беверли:

“Вы не расстались?”

Буквально секунда — и внутри Ричи происходит сбой системы.

Что?
Мозг, как старый проигрыватель, перескакивает сразу на десять мыслей:

“Расстались? С чего? Кто сказал? Почему? Она слышала что-то? Она… верит в это? А она?..”

Сердце — в горле.
Он мгновенно поднимает глаза. Не на Беверли — на тебя.
Только тебе верит. Только твоя реакция важна.

Ты смотришь спокойно. И потом, с лёгким сарказмом, бросаешь:
— “Расстались? О да. Видишь, как ненавидим друг друга.”

И гладишь его по щеке.

Мозг Ричи на секунду зависает.
Потому что от твоей фразы ему становится смешно и легко, но от твоего прикосновения — тепло, почти больно.
“Вот, значит, как это — когда кто-то просто не уходит.”

Он хочет что-то сказать, пошутить, но язык не слушается. В голове крутится только одно:

“Она рядом. Не расстались. Она моя. Чёрт, она правда моя.”

А снаружи — его привычная ухмылка.
Он подыгрывает, отшучивается, кидает пару фраз про “Генри-журналиста” — чтобы никто не догадался, что минуту назад у него внутри было настоящее крушение нервной системы.

Потому что, если бы кто-то мог заглянуть внутрь его головы, они бы увидели не смешного парня, не клоуна.
А мальчишку, который просто боится потерять то немногое, что делает его тишину выносимой.

С моей стороны:

В штабе было как обычно: чуть душно, пахло пылью и сосновыми иглами, но это был наш запах — привычный, безопасный.
Я лежала в гамаке, лениво покачиваясь, слушала, как Ричи спорит с Бэном о чём-то совсем нелепом.
— “Да ты просто не умеешь жарить маршмеллоу, Бэни-бой!”
— “А ты умеешь? Ты же их жжёшь!”
— “Это особая кулинарная техника!”

Стэн сидел с видом человека, который вот-вот сбежит из этой комнаты, а я украдкой улыбалась.
Ричи, как всегда, заливал, и, как всегда, это его спасало.
Он смеялся, но я знала — это способ держать равновесие. Его хаос держится на юморе.

Он то вставал, то садился, жестикулировал, что-то подбрасывал в воздух, будто боялся остановиться хоть на секунду.
А потом — вдруг подошёл ко мне.
Просто наклонился, почти не глядя на других, и шепнул что-то на ухо. Глупость, конечно — какую-то фразу про “особые тарифы на любовь”, но она была его, и я не удержалась от улыбки.

— “Ага,” — ответила я тихо.

Он довольно хмыкнул, будто это и был весь смысл дня.

И тут — голос Беверли:

“Вы не расстались?”

Воздух как будто стал тяжелее.
Я не сразу посмотрела на неё — сначала на Ричи.

Он резко поднял глаза.
Не просто посмотрел — встрепенулся,  будто кто-то выкрикнул его имя во сне.
На секунду в его лице мелькнула настоящая паника — короткая, но настоящая.
Шок, растерянность.
И какая-то тихая просьба глазами: “скажи что-нибудь. Скажи, что всё нормально.”

Его рука, лежавшая на краю матраса, чуть сжалась — будто инстинктивно он искал хоть что-то, за что можно ухватиться, пока мысли бьют током.
Пальцы почти коснулись моей руки.
Я почувствовала, как ткань под ними натянулась.

Он молчал.
И я поняла, что если промолчу и я — он просто утонет в этих секундах.

Поэтому я усмехнулась, выдохнула и сказала:
— “Расстались? О да. Видишь, как ненавидим друг друга.”

И нарочно медленно провела рукой по его щеке.

Его плечи чуть опустились. Не резко — плавно, будто из него выпустили воздух.
Он не сказал ни слова, но я увидела, как глаза снова наполнились жизнью.
Как губы дрогнули — и появилась эта дурацкая, родная улыбка.
Он снова стал Ричи. Наш Ричи.

Но я всё ещё видела след — то мгновение паники, что проскользнуло раньше.
И где-то внутри, тихо, я пообещала себе:

“Больше не дам ему так бояться. Никогда.”