Глава 8. Пробуждение
Будильник зазвенел так резко, что Богдан дёрнулся и ударился локтем о стену.
О свою стену. О стену своей комнаты, с обоями в мелкий рисунок, который он ненавидел с детства. С тем самым жёлтым пятном на потолке от давнего потопа. С окном, за которым виднелись мокрые крыши Екатеринбурга и серое ноябрьское небо.
Он лежал на своей кровати в своей квартире. Наконец-то.
Первые секунды после пробуждения были наполнены облегчением и чувством эйфории, как будто он не вернулся домой, а попал в рай.
Часы на телефоне показывали семь утра. Девятое ноября. Через час школа.
Богдан сел на кровати и посмотрел на свои руки.
На костяшках правой руки наливался фиолетовый синяк. На ладони левой была длинная царапина, от основания большого пальца до запястья. Колени болели так, что он поморщился, когда спустил ноги на пол.
Он задрал штанину. На правом колене краснела обширная ссадина, кожа была содрана, и по краям запеклась кровь. На левом колене был припухший и тёмный ушиб.
Богдан смотрел на свои ноги и пытался совместить то, что видел, с тем, что знал. Его тело провело ночь в кровати. В Екатеринбурге. В обычной квартире на третьем этаже панельного дома. Оно не бегало по полосе препятствий, не карабкалось по стенам и не прыгало через ямы. Оно спало.
Но следы - синяки и ссадины, - были настоящими. Боль в коленях тоже была реальной. Тело помнило то, чего с ним не происходило.
Это случалось и раньше. Не часто, но случалось. Царапина после мира, где были одни горы. Лёгкий ожог после мира стеклянных башен. Каждый раз Богдан убеждал себя, что это совпадение, что он мог удариться во сне, что мог расчесать кожу, не просыпаясь. Но каждый раз объяснение становилось всё менее убедительным, и сегодня, глядя на содранное колено, он понимал, что обманывать себя дальше не получится.
Миры, в которые он попадал, были настоящими. И то, что происходило с ним там, каким-то образом оставляло следы здесь.
Он встал, прошёл в ванную и умылся холодной водой. Зеркало показало привычное лицо: тёмные кудрявые волосы, серо-голубые глаза, тени под глазами, которые стали ещё заметнее. Худое лицо, острый подбородок. Пятнадцатилетний мальчик, который выглядит на тринадцать.
На кухне мама уже собиралась на работу. Она наливала чай в термос и повернулась, когда Богдан вошёл.
- Доброе утро, - сказала она.
Богдан сел за стол и потянулся к чайнику. Мама достала из холодильника масло и хлеб, поставила перед ним и несколько секунд смотрела, как он делает бутерброд. Её взгляд задержался на его руках.
- Что у тебя с ладонью? - спросила она.
Богдан посмотрел на ссадину.
- Упал вчера. Споткнулся о бордюр.
Она подошла ближе, взяла его руку и повернула к свету. Осмотрела ссадину с профессиональной внимательностью, как медсестра, которой она и была. Богдан видел, что она не просто проверяет рану, а думает о чём-то своём, связанном не с царапиной, а с чем-то более важным.
-Что ж ты под ноги совсем не смотришь?- спросила она. -Подожди, нужно обработать.
Мама ушла в ванную и вернулась с перекисью и пластырем. Обработала ссадину, заклеила. Её пальцы были уверенными и быстрыми. Богдан вспомнил, как в детстве она точно так же лечила его разбитые коленки после прогулок во дворе, и от этого воспоминания что-то сжалось в груди.
- Ты такой бледный, - сказала мама, закончив. - Опять всю ночь не спал и сидел в интернете?
- Нет, я спал, правда, - ответил он, и это была действительно правда, если считать сном то, что происходило с его телом, пока сознание находилось в другом мире. - Просто устал.
Мама убрала перекись и снова посмотрела на него. В её глазах мелькнуло что-то, что он замечал всё чаще в последние месяцы. И это не было похоже на простое беспокойство. Как будто она долго держала что-то в себе, и со временем делать это становилось всё сложнее.
- Поешь нормально, - сказала она, наконец. - Я ушла. Со смены поздно вернусь сегодня.
Она поцеловала его в макушку, подхватила сумку и вышла. Дверь закрылась, и в квартире стало тихо.
Богдан съел бутерброд, допил чай и начал собираться в школу. Каждое движение давалось с трудом. Тело болело повсюду, а не только в местах видимых травм. Буквально везде: мышцы рук, ног, спины, как после тяжёлой тренировки, которой у него никогда в жизни не было.
В школе стало ещё хуже.
На первом уроке, алгебре, он сел на свою последнюю парту и попытался сосредоточиться на том, что писала на доске Ольга Петровна - невысокая женщина с короткой стрижкой и привычкой постукивать мелом по доске, когда класс шумел. Цифры расплывались перед глазами. Голос учительницы звучал как сквозь толстое стекло, слова доходили, но смысл ускользал. Веки тяжелели, и голова Богдана начинала клониться вниз. Он ловил себя на полпути к парте, выпрямлялся, и через минуту всё начиналось снова.
На третьей попытке он не поймал себя.
Голова коснулась парты, и он провалился в сон - мгновенно, как камень в воду. Сколько он проспал, неизвестно, может быть, минуту, может быть, пять. Очнулся Богдан от голоса Ольги Петровны, которая стояла рядом с его партой и смотрела на него сверху вниз.
- Волков. К доске.
Класс был тихим. Все смотрели на него. Богдан встал, прошёл к доске и взял мел. На доске было написано уравнение. Оно было несложное - из тех, которые он мог бы решить месяц назад, когда ещё занимался, и хватало сил на домашние задания. Он стоял и смотрел на буквы с цифрами, а они складывались в какие-то комбинации. Ни одна из них не имела смысла. Рука с мелом висела в воздухе, секунды тянулись, а тишина в классе становилась всё более неудобной.
Кто-то хихикнул. Потом ещё кто-то.
- Волков, ты хотя бы тему знаешь? - спросила Ольга Петровна.
Богдан положил мел и вернулся на место. Сел, опустил голову и смотрел на поцарапанную поверхность парты, на которой кто-то вырезал ножом кривое сердечко и инициалы. Он думал о том, что где-то под Куполом сто сорок два подростка готовятся к следующему Испытанию.Каюм разминает кисти со старыми шрамами,Триана наблюдает за всеми своими синими глазами, а Сержанты стоят вдоль периметра и улыбаются.
После уроков он шёл по коридору к выходу, когда Дёма появился из бокового прохода. Как всегда, в сопровождении Гриши и Вадика, которые маячили за его плечами, как свита за королём. Но сегодня Дёма не стал начинать обычную игру с рюкзаком. Он встал на пути Богдана и осмотрел его с головы до ног. На его лице было выражение, которое Богдан не сразу распознал, потому что привык видеть на этом лице только насмешку.
- Ты где так приложился? - спросил Дёма, кивнув на забинтованную ладонь.
Богдан обошёл его.
- Не твоё дело.
Тот не стал догонять, но и не остался на месте. Он пошёл следом, на расстоянии нескольких шагов. Гриша с Вадиком переглянулись, не понимая, почему сегодня всё идёт не по привычному сценарию.
- Волков, - позвал Дёма.
Богдан не остановился.
- Ты на физре сегодня в обморок грохнулся, - сказал Дёма ему в спину. - Медичка сказала, что это переутомление. Ты вообще нормально себя чувствуешь?
Богдан резко обернулся. Он даже не помнил, чтобы терял сознание. Видимо, урок физкультуры был сразу после алгебры, и Богдан провёл его в состоянии полусна. Наверное, тело действовало само, без участия сознания, пока не сдалось окончательно.
Дёма стоял в нескольких шагах от него и смотрел. Светлые волосы, резкие скулы, спортивная фигура, уверенная поза. Всё как обычно. Только в глазах было что-то новое, но не жалость. Дёма Карасёв не умел жалеть или, по крайней мере, старательно это скрывал. Скорее то было замешательство.
- Отстань от меня, - сказал Богдан и пошёл дальше.
Дёма не последовал за ним. Но Богдан, уже спускаясь по лестнице к выходу, оглянулся на секунду и увидел, что тот всё ещё стоит в коридоре и смотрит ему вслед.
У двери он остановился, чтобы застегнуть куртку, и в этот момент обнаружил в кармане свою тетрадь, открытую на последней странице. Он точно помнил, что тетрадь лежала в рюкзаке, и он не доставал её с утра. Но сейчас она оказалась в куртке, и Богдан увидел, что на последней странице, внизу, карандашом, его собственным карандашом и его собственным почерком, был нарисован символ.
Круг, разделённый на три неравные части изогнутыми линиями. Внутри каждой части точка.
Тот самый знак, который он видел в фотоальбоме успешного двойника.
Богдан уставился на рисунок. Он не помнил, когда его нарисовал. Не помнил, чтобы брал в руки карандаш. Не помнил, чтобы открывал тетрадь.
Но символ был здесь. На странице. Нарисованный его рукой.
Он захлопнул тетрадь, запихнул её в рюкзак и вышел на улицу, в мокрый снег, в серый город, в свою обычную жизнь, которая с каждым днём становилась всё менее обычной.
***
Утро субботы началось с запаха горелого масла. Богдан открыл глаза, перевернулся на спину, уставившись на знакомое жёлтое пятно на потолке. За окном висело мутное уральское небо, плотное, лишённое малейшего намёка на солнце. Свет в комнате казался пепельным, размывающим углы мебели.
Пробуждение выдалось на редкость тяжёлым. Тело ломило после всех приключений, включая произошедшее на физкультуре. Мышцы отзывались тупой тянущей болью при каждом движении. Богдан сел на краю кровати, потёр лицо ладонями, пытаясь окончательно сбросить остатки тревожного забытья. Перехода этой ночью не случилось. Сознание оставалось запертым в границах собственной комнаты, погружённое в глухую темноту без сновидений. Подобные передышки случались крайне редко, оставляя после себя странное чувство неправильности происходящего. Зато он по-настоящему выспался.
Из кухни доносилось шипение сковородки, звяканье посуды, приглушённо бормотало радио. Мама была дома. За две недели у неё выдался первый выходной свободный от дежурств в больнице.
Богдан натянул спортивные штаны, сунул ноги в холодные тапочки и вышел в коридор. Квартира жила своей привычной утренней жизнью. В ванной капал неплотно закрытый кран, на вешалке сиротливо висела старая куртка.
Марина Волкова стояла у плиты в выцветшем домашнем халате, переворачивая лопаткой сырники. Её волосы были собраны в небрежный узел на затылке. Услышав шаги сына, она повернула голову, окинув его внимательным взглядом. В её глазах промелькнуло привычное беспокойство, смешанное с застарелой усталостью.
- Доброе утро, - произнесла она, убавляя огонь под сковородой. - Садись за стол. Чайник только что закипел.
Богдан опустился на табуретку и придвинул к себе кружку. На столе лежала свежая газета, стопка квитанций за коммунальные услуги, и стояла наполовину пустая сахарница. Обычный натюрморт их маленькой кухни, разительно контрастирующий со стерильной пустотой столовых под стеклянным сводом другого мира.
- Как спалось? - спросила мама, раскладывая горячие сырники по тарелкам.
- Я хорошо выспался сегодня, - Богдан запнулся. - Без снов.
Мама взглянула на него как-то странно, а потом, вроде бы, расслабилась и поставила перед ним тарелку. Села напротив, обхватив свою кружку обеими руками. От горячего чая поднимался тонкий пар.
- Нам нужно съездить за обувью, - сказала она после недолгой паузы. - Твои зимние ботинки почти развалились, подошва отходит. На улице уже снежная каша - как бы ты не простудился. Я отложила немного с аванса. Съездим на рынок или в торговый центр, посмотрим варианты.
Богдан кивнул, отправляя в рот кусок сырника. Еда казалась безвкусной, хотя он прекрасно знал, как сильно мать старалась приготовить хороший завтрак. И, конечно, причина была не в ней и не в еде. Его мысли постоянно возвращались к записям в блокноте, к необходимости систематизировать увиденное. Однако отказаться от поездки было нельзя. Мама редко просила его о совместных делах, предпочитая тянуть весь быт на себе.
Сборы заняли около получаса. Выйдя из подъезда, они сразу окунулись в промозглый ноябрьский холод. Ветер пронизывал до костей, швыряя в лица то дождь, то колючую ледяную крошку. Екатеринбург выглядел неприветливым, укутанным в сероватую дымку выхлопных газов. Люди на остановке жались друг к другу, пряча носы в объёмные шарфы.
Подошедший трамвай оказался переполненным. Богдан протолкнулся внутрь, уступив матери место у окна, а сам схватился за холодный металлический поручень. Вагон дёрнулся, колёса застучали по стыкам рельсов. За замёрзшим стеклом проплывали однообразные панельные многоэтажки, сменяющиеся редкими стеклянными фасадами новых бизнес-центров.
Богдан рассматривал пассажиров. Пожилая женщина с тяжёлыми сумками смотрела прямо перед собой отсутствующим взглядом. Студент в наушниках клевал носом, прислонившись к дверям. Уставший мужчина в рабочей куртке перебирал мелочь в кармане. Обычные люди, погружённые в свои повседневные заботы, не подозревающие о существовании иных реальностей. Никто из них не носил на груди номеров. Никто не ждал вызова на смертельную полосу препятствий. Этот мир был несовершенным, грязным, полным трудностей, но он был настоящим.
Рынок на окраине города встретил их гомоном толпы, навязчивой музыкой из колонок и запахом уличной еды. Длинные ряды павильонов тянулись бесконечным лабиринтом. Продавцы зазывали покупателей, размахивая куртками, предлагая скидки, расхваливая товар сомнительного качества.
Мама шла впереди, цепко осматривая витрины. Она останавливалась у прилавков с обувью, приценивалась, трогала материал, задавала вопросы. Богдан послушно следовал за ней, примеряя то одни ботинки, то другие. Большинство моделей оказывались либо неудобными, либо стоили совершенно неподъёмных для их бюджета денег.
Наконец, в одном из дальних павильонов удалось найти подходящий вариант. Тёмно-синие зимние ботинки из плотного материала, на толстой рифлёной подошве. Богдан надел их, прошёлся по расстеленному картонному коврику. Обувь сидела плотно, хорошо фиксируя голеностоп.
Мама достала свой старый кошелёк с потёртыми краями, пересчитала купюры. Её движения были медленными и расчётливыми. Богдан отвернулся, чувствуя неприятный укол вины. Он прекрасно понимал, сколько смен матери пришлось отработать ради этих нескольких бумажек.
- Мы берём их, - произнесла она, протягивая деньги продавцу.
Пока шла оплата, Богдан вышел из павильона, решив подождать снаружи. Воздух здесь казался менее спёртым. Он прислонился спиной к металлической опоре навеса и засунул руки в карманы куртки, лениво скользя взглядом по проходящей толпе.
Внезапно его внимание привлекла знакомая фигура.
Примерно в пятнадцати метрах от него, у входа в крупный сетевой магазин электроники, стоял Дёма Карасёв. Богдан инстинктивно напрягся, готовый к неприятностям, но быстро понял: однокласснику сейчас точно не до него.
Дёма был не один. Рядом с ним возвышался плотно сбитый мужчина в дорогом шерстяном пальто. Черты его лица казались болезненно резкими, движения были рублеными и властными. Это был отец Дёмы. Богдан видел его лишь однажды на школьном собрании несколько лет назад.
Мужчина говорил негромко, однако каждое его слово сочилось ядовитым презрением. Расстояние мешало разобрать смысл фраз, но язык тела оказался красноречивее любых звуков. Отец наступал на сына, нависая над ним всем своим внушительным ростом, тыкал указательным пальцем в грудь подростка, подкрепляя свои аргументы короткими, агрессивными выпадами.
Дёма Карасёв, признанный лидер параллельного класса, человек, держащий в страхе половину школы, сейчас выглядел совершенно иначе. Его плечи были сгорблены. Голова опущена так низко, что светлые волосы падали на глаза, скрывая лицо. Он не пытался спорить, не огрызался в ответ. Просто стоял, принимая упрёки с покорностью существа, давно усвоившего абсолютную бесполезность любого сопротивления.
Отец закончил свою тираду резким взмахом руки, развернулся на каблуках дорогих туфель, направившись к припаркованному неподалеку чёрному внедорожнику. Дёма остался стоять на месте. Несколько секунд он смотрел вслед уходящему мужчине, затем поднял голову. В его взгляде мелькнула такая глухая, бессильная ярость, что Богдану на мгновение стало не по себе.
Картина внезапно приобрела пугающую чёткость. Вся школьная жестокость Карасёва, его издевательства над слабыми, постоянное стремление доминировать - всё это оказалось лишь кривым зеркалом. Унижаемый дома, раздавленный властным родителем, Дёма отыгрывался на тех, кто не мог дать сдачи, пытаясь вернуть себе иллюзию контроля над собственной жизнью.
Богдан отвёл взгляд, отступив глубже в тень навеса. Он не хотел быть замеченным. Увиденная сцена не вызывала злорадства. Она рождала лишь странное, почти научное понимание человеческой природы. В мире под стеклянным сводом Сержанты выполняли свою кровавую работу из-за заложенных алгоритмов. В реальном мире люди ломали друг друга из-за собственных комплексов и страхов. Разница заключалась лишь в масштабах разрушений.
- Всё в порядке? - раздался голос мамы. Она вышла из павильона, держа в руках объёмный пакет с обновкой.
- Да, - спокойно ответил Богдан. - Просто задумался. Пойдём домой.
Обратный путь прошёл в относительном молчании. Город постепенно погружался в ранние сумерки. Жёлтый свет уличных фонарей отражался в лужах, создавая на мокром асфальте причудливые светящиеся дорожки. В трамвае было свободнее, им удалось занять соседние места.
Мама смотрела в окно, её профиль на фоне тёмного стекла выглядел заострившимся, утомлённым. Богдан сидел рядом, прижимая к коленям пакет с ботинками. Ему мучительно хотелось рассказать ей всё. Вывалить правду о ночных переходах, о жестоких существах с улыбающимися лицами, о бесконечных стеклянных мостах над пропастью. Но слова застревали в горле. Богдан понимал: его признание не принесёт облегчения. Оно лишь добавит новую тяжесть на плечи матери, которая и без того тянула непосильный груз. Пока он не разберётся в правилах чужих реальностей, пока не найдёт ответы самостоятельно, впутывать маму было бы сущим эгоизмом.
Квартира встретила их спасительным теплом батарей. Богдан разулся, отнёс новые ботинки в свою комнату, аккуратно поставил их возле стены. Запах свежей фабричной резины наполнил маленькое помещение. Он переоделся в домашнюю одежду, сел за письменный стол, включив настольную лампу.
Из рюкзака появился заветный потрёпанный блокнот. Богдан открыл чистую страницу, взял карандаш. Сегодня он не собирался описывать миры с красным небом или стеклянными башнями. Сегодня нужно было систематизировать детали самой важной реальности.
На бумаге появился чёткий контур символа. Круг, разделённый на три неравные части изогнутыми линиями, внутри каждой секции - точка. Богдан обвёл контуры несколько раз, добиваясь идеальной точности. Рядом легли короткие, обрывочные фразы о правилах. Описание Сержантов и самого мира - того кусочка, который он успел узнать. И, конечно же, он не забыл про своих новых друзей.
Они стали для него ближе, чем одноклассники, с которыми он проводил каждый будний день на протяжении многих лет. Там, за гранью сна, существовала извращённая, смертельно опасная, но предельно ясная жизнь. Здесь, в Екатеринбурге, всё тонуло в полутонах серого ноября.
С кухни донёсся успокаивающий звук льющейся воды. Мама мыла посуду после обеда. Богдан закрыл блокнот и спрятал его в самый дальний угол ящика стола, завалив сверху старыми учебниками.
За окном окончательно стемнело. Дождь прошёл, и повалил снег, засыпая припаркованные машины, скамейки во дворе, голые ветви деревьев. Впереди оставался остаток субботнего вечера, воскресенье для выполнения домашних заданий, а затем новая школьная неделя. Но всё это казалось лишь декорациями.
Настоящее испытание ждало впереди. Там, куда невозможно добраться на автобусе или дойти пешком. Время текло неумолимо, отсчитывая часы до момента, когда усталость снова возьмёт своё, веки сомкнутся, а сознание вновь провалится в глубокую кроличью нору чужой реальности.Богдан выключил лампу. Комната погрузилась во мрак, лишь жёлтый свет уличного фонаря пробивался сквозь плотные шторы, оставляя на полу длинную вытянутую тень. Мальчик сидел в кресле, прислушиваясь к биению собственного сердца, готовясь к неизбежному шагу за грань.