Тысяча жизней Богдана Волкова

После Испытания участников вывели через боковые ворота стадиона и повели по длинному подземному тоннелю. Богдан шёл в общем потоке. Потолок тоннеля нависал так низко, что более высокие подростки пригибали головы. Свет здесь был тусклым, желтоватым. Воздух пах сыростью и старым бетоном. Ноги двигались сами собой, потому что для сознательных решений не осталось сил. Богдан просто шёл за спиной впереди идущего и смотрел на его белые, забрызганные чем-то серым кроссовки. Он просто считал шаги, чтобы не о чём не думать.

Тоннель закончился лестницей. Лестница привела к площадке с несколькими лифтами. Участников распределили по группам, и Богдан оказался в лифте вместе с Каюмом и ещё пятью подростками. Лифт поехал вверх и ехал очень долго. За это время никто не произнёс ни слова.

Двери открылись.

Богдан вышел и остановился.

Перед ним был город. Настоящий город, расположенный внутри того же Купола, который он видел над ареной. Только здесь Купол был выше, намного выше. Его поверхность терялась в лёгкой дымке, и оттуда, сверху, лился ровный белый свет, имитирующий дневное небо.

Жилые блоки поднимались по обеим сторонам широкой улицы. Они были многоэтажные, серые, с одинаковыми окнами и однообразными балконами, похожие на соты гигантского улья. Между блоками тянулись переходы - закрытые галереи на уровне третьего и пятого этажей, соединявшие здания в единую конструкцию. Улица уходила вперёд и разветвлялась. На каждом перекрёстке стояли указатели с номерами секторов. По тротуарам шли люди, много взрослых и детей. Все они двигались с той особой целеустремлённостью жителей больших городов, не тратя времени на то, чтобы смотреть по сторонам.

Каюм встал рядом с ним.

- Добро пожаловать в жилую зону, - сказал он без особого энтузиазма. - Сектор двенадцать. Наш блок дальше по улице.

Они пошли. По дороге Каюм показывал и объяснял всё коротко и по-деловому, без лишних подробностей.

Жилая зона располагалась на нескольких уровнях. Нижний уровень занимали общие помещения: столовые, прачечные, медпункты, склады. Средние уровни были жилыми. Верхние уровни - закрыты для обычных жителей.

Каждый человек в городе имел номер. Номер присваивался при рождении или при прибытии и заменял собой имя во всех официальных ситуациях. Среди своих люди по-прежнему пользовались именами, но в присутствии администрации, а тем более Сержантов, обращались друг к другу только по номерам.

- Так проще, - сказал Каюм. - Для них проще. Имена они не запоминают. Номера запоминают все.

- И мой номер?

- Триста восемнадцатый. Ты же видел на шкафчике.

Богдан кивнул.

Блок, в котором они жили, оказался одним из многих одинаковых зданий, отличавшимся от соседних только номером на фасаде. Внутри было чисто, но бедно. Коридоры с низкими потолками, двери без замков, общие душевые в конце каждого этажа. Комната Богдана находилась на четвёртом этаже. Она была маленькая, с одной кроватью, столом, стулом и узким окном, из которого открывался вид на стену соседнего блока.

На столе лежала стопка серой одежды, одинаковой для всех. Рядом с ней - карточка с номером 318 и короткой инструкцией: расписание приёмов пищи, время комендантского часа, время следующего Испытания.

Каюм зашёл следом и прислонился к дверному косяку.

- Правила, - сказал он, загибая пальцы. - Комендантский час с десяти вечера до шести утра. Выходить из блока после десяти запрещено. Служебные зоны закрыты для жителей в любое время. Вопросы о внешнем мире не задавать. Никогда. Никому. И последнее.

Он помолчал.

- Если кто-то пропадает, не спрашивай о нём. Не вспоминай его при других. Не произноси его номер. Считай, что его не было.

- А если я спрошу? - сказал Богдан.

Каюм посмотрел на него долгим взглядом.

- Тогда следующим, о ком не будут спрашивать, станешь ты.

Он развернулся и ушёл в свою комнату, которая оказалась через две двери по коридору. Богдан остался один.

Он сел на кровать и посмотрел в окно. Стена соседнего блока была в трёх метрах, и на ней не было ничего: ни граффити, ни вывесок, ни следов времени. Лишь ровный серый бетон, поднимающийся вверх, этаж за этажом, до самого переходного мостика на пятом уровне.

Четыре правила. Нет, пять, если считать правило о пропавших. Каждое из них казалось обоснованным, если смотреть со стороны. Комендантский час нужен для безопасности. Служебные зоны закрыты по понятным причинам. Вопросы о внешнем мире бессмысленны, если ты внутри. Но последнее правило, правило о молчании, о том, что исчезнувших людей нужно забывать, словно их не существовало, было другим. Оно не защищало жителей. Оно защищало систему.

Вечером Богдан вышел в коридор, нашёл столовую на первом этаже и сел за длинный стол, за которым уже ели другие подростки. Еда была простой, каша, кусок хлеба, овощи и стакан воды. На вкус всё это было пресным и безликим, как стены вокруг, но Богдан ел с жадностью, потому что тело двойника требовало калорий после Испытания.

За ужином он увидел Триану.

Она сидела в дальнем конце столовой, одна, и ела медленно, не торопясь. При этом её глаза непрерывно двигались, скользя по лицам, по стенам и по дверям, как будто она составляла в уме карту помещения и отмечала на ней каждого человека.

Богдан доел, встал и подошёл к ней. Сел напротив.

Триана подняла на него свои синие внимательные глаза, с тем же выражением настороженности, которое он заметил ещё на арене. Она была бледной, и тёмные волосы с красноватыми прядями падали на плечи. Вблизи было видно, что ей лет пятнадцать, может быть шестнадцать, и что её лицо, несмотря на юность, уже утратило ту мягкость, которая бывает у подростков, живущих обычной жизнью.

- Номер? - спросила она.

- Триста восемнадцатый.

- Я знаю твой номер. Я спрашиваю, зачем ты подошёл.

Прямота застала его врасплох. В мирах, которые он посещал, люди обычно обходили неудобные вопросы. Здесь, судя по всему, на вежливость не тратили времени.

- Ты наблюдала за мной на арене, - сказал Богдан.

- Я наблюдаю за всеми.

- За мной внимательнее.

Триана отложила ложку и откинулась на скамье.

- Ты бежал полосу так, будто никогда этого не делал. Не знал, где повороты. Не знал, как работают платформы. Когда Сержант убрал того парня, ты замер, как будто увидел это впервые. Каюм вернулся за тобой, а он не возвращается ни за кем. Есть что-нибудь из этого, что я неправильно поняла?

Богдан молчал.

- Ты не помнишь свою прошлую жизнь здесь, верно? - спросила она, и голос её стал чуть мягче, совсем чуть-чуть.

Богдан не знал, что ответить. Правда была невозможной. Ложь требовала деталей, которых у него не было. Но Триана сама подсказала ему выход.

- После некоторых Испытаний это бывает, - сказала она. - Люди иногда теряют воспоминания. Не полностью, но кусками. Я видела это раньше. Один парень из третьего блока после прошлогоднего финала не мог вспомнить, где его комната. Два дня ходил по коридорам, пока не нашёл.

- Да, - сказал Богдан. - Что-то вроде этого.

Триана смотрела на него. Она не верила ему. Он видел это по её глазам, по тому, как чуть сузились её зрачки, по едва заметному наклону головы. Но она приняла его ответ, как временное объяснение.

- Каюм присматривает за тобой, - сказала она. - Это хорошо. Он один из немногих, кому здесь можно доверять.

Она встала, забрала свой поднос и ушла, не попрощавшись.

Богдан сидел за столом, и столовая постепенно пустела. Свет начинал тускнеть, потому что приближался комендантский час. В голове у него крутился вопрос, который он задавал себе после каждого перехода, но никогда раньше его не волновало это так сильно, как сейчас.

Что происходит с настоящим владельцем этого тела, когда Богдан занимает его место? Где сейчас двойник номер 318? Спит ли он где-то в глубине собственного сознания, не осознавая подмены? Или стоит в темноте, за запертой дверью - стучит, кричит, пытаясь вернуться в собственное тело, но никто его не слышит?

Богдан встал из-за стола и пошёл в свою комнату. Лёг на узкую кровать, накрылся тонким одеялом и уставился в потолок. Потолок здесь был низким, серым, без пятен, без трещин, идеально ровным. От этой ровности и безупречной безликости всего, что его окружало, стало вдруг так тоскливо, что он отвернулся к стене и закрыл глаза.

Богдан подумал о матери. О том, как она стоит в дверях его комнаты в Екатеринбурге, смотрит на его спящее тело и не знает, что внутри никого нет.