Тысяча жизней Богдана Волкова

Сигнал к началу второго забега прозвучал через пятнадцать минут после того, как Богдан отдышался.

Он сидел на бетонном полу площадки за ареной, прислонившись спиной к стене, и смотрел, как подростки из его группы приходят в себя. Кто-то растирал ссадины. Кто-то пил воду из пластиковых бутылок, которые раздавали молчаливые люди в серых комбинезонах, появившиеся из боковых дверей сразу после финиша. Никто не разговаривал. Эта давящая тишина нарушалась только гулом трибун по ту сторону стены, где зрители ожидали продолжения.

Каюм сидел рядом и методично, без удовольствия, жевал что-то, похожее на сухой белковый батончик.

- Это был отбор, - сказал он, не поворачивая головы. - Разминка. Настоящее Испытание начнётся сейчас.

Богдан посмотрел на него.

- Разминка?

- Полоса препятствий определяет физическую готовность. Кто не прошёл, тот не участвует дальше. Всё просто.

- А тот парень, - Богдан запнулся. - Который упал с платформы.

Каюм перестал жевать. Несколько секунд он смотрел перед собой. На его широком лице было выражение, которое Богдан уже начинал узнавать: что-то сложнее, чем обычное равнодушие. Это было чем-то средним между принятием и болью, которую загнали так глубоко внутрь, что снаружи она почти не проступала.

- Он нарушил правила, - сказал Каюм. - Упал. Не смог подняться вовремя. Сержанты квалифицируют это как отказ от участия.

- И что с ним?

- Его убрали.

Слово «убрали» прозвучало слишком просто и обыденно. И именно эта обыденность ударила Богдана сильнее, чем если бы Каюм закричал или выругался. Убрали. Как убирают мусор. Как убирают снег с дорожки. Действие, не требующее ни объяснений, ни оправданий.

Богдан хотел спросить ещё, но в этот момент открылись ворота в дальнем конце площадки, и участников начали выводить обратно к арене.

Арена изменилась.

Полосы препятствий больше не было. На её месте располагалась совершенно другая конструкция, и Богдан не мог понять, как удалось перестроить всё за такое короткое время. Теперь перед участниками раскинулся лабиринт. Стены из матового стекла поднимались на высоту трёх метров. Сквозь них можно было различить смутные силуэты, движения и тени, но невозможно было понять, что именно находится за ними. Лабиринт занимал всю арену, от края до края, и входов в него было несколько, расположенных через равные промежутки вдоль стартовой линии.

Сержанты стояли на прежних местах. Их стало больше, или Богдану так показалось. Потому что теперь он обращал на них внимание и видел каждого: вдоль периметра, у входов в лабиринт, на возвышениях между секторами трибун. Одинаковые лица. Одинаковые улыбки. Мечи на поясах.

Один из Сержантов вышел в центр площадки перед стартовой линией. Он был таким же, как все остальные. Но в то же время что-то в его позе, в том, как он встал и повернулся к участникам, говорило о том, что ему отведена особая роль.

- Добро пожаловать на Испытание, - сказал Сержант, и его голос разнёсся по стадиону без всякого усиления. Каждое слово было различимо даже на трибунах. - Правила просты. Внутри лабиринта расположены контрольные точки. Каждый участник должен найти и отметить не менее трёх точек. Время ограничено. Участники, не выполнившие задание до окончания времени, будут сняты с Испытания.

Он помолчал.

- Желаем удачи.

Трибуны разразились аплодисментами.

Богдан повернулся к Каюму. Тот уже стоял на стартовой линии, слегка наклонившись вперёд. Его глаза были прищурены, а взгляд двигался по стеклянным стенам лабиринта, словно пытаясь прочитать что-то, невидимое остальным.

- Держись рядом, - сказал Каюм, не оборачиваясь. - Внутри не разделяемся. Что бы ни увидел, не останавливайся. Если услышишь шаги Сержанта, беги в противоположную сторону.

- А если не услышу?

Каюм обернулся и посмотрел на него. На мгновение Богдану показалось, что он хочет сказать что-то важное, что-то, что объяснило бы разом всё происходящее. Но тот только качнул головой.

- Услышишь. Их шаги ни с чем не спутаешь.

Прозвучал сигнал. Участники хлынули в лабиринт.

Богдан побежал за Каюмом. Стеклянные стены по обеим сторонам были гладкими, матовыми, и отражали его фигуру размытым белым пятном. Казалось, будто по ту сторону стекла бежит его призрак, повторяя каждое движение с крохотной задержкой. Коридоры поворачивали налево, направо, разветвлялись, сливались, и очень скоро Богдан потерял всякое представление о направлении.

Каюм бежал уверенно, сворачивая без раздумий, словно видел карту лабиринта, отпечатанную на внутренней стороне век. Первую контрольную точку они нашли через три минуты. Небольшой столбик из металла, на котором мигал зелёный огонёк. Каюм прижал ладонь к верхней части столбика, огонёк сменился на синий, и на тыльной стороне его ладони проступила светящаяся метка. Крохотная точка через несколько секунд погасла, но, видимо, осталась читаемой для тех, кто умеет её считывать.

- Твоя очередь, - сказал Каюм.

Богдан прижал ладонь к столбику. Ощущение было странным - лёгкое тепло и покалывание. На руке появилась такая же метка.

- Ещё две, - сказал Каюм. - Идём.

Они побежали дальше. Второй поворот, третий, пятый, и где-то далеко, за несколькими слоями стеклянных стен, Богдан увидел движение. Не отражение, а настоящее движение, словно что-то очень большое перемещалось по параллельному коридору.

- Каюм, - начал он.

- Знаю, - ответил Каюм. - Не смотри. Беги.

Они свернули налево, потом направо, и Богдан услышал звук тяжёлых, ритмичных шагов. Каждый отдавался в стеклянных стенах вибрацией, которая проходила через подошвы кроссовок и поднималась вверх по ногам. Шаги были далеко, по крайней мере в нескольких коридорах от них. Но сам их характер - размеренность, неторопливость, абсолютная равномерность, - вызывал ощущение, от которого хотелось бежать не оглядываясь и без остановок.

Каюм был прав. Эти шаги невозможно было спутать ни с чем.

Вторую контрольную точку они нашли через шесть минут. Третью - через двенадцать. К этому моменту Богдан дышал так тяжело, что каждый вдох обжигал горло, в боку кололо, а ноги налились свинцом. Он понимал, что его настоящее тело - тело подростка из Екатеринбурга, который не занимается спортом и питается бутербродами, не приспособлено для такой нагрузки. А вот тело двойника, в котором он находился, было куда натренированнее. Где-то на границе между его собственными возможностями и возможностями двойника существовал тот необходимый запас энергии, который позволял ему продолжать бежать.

На обратном пути к выходу из лабиринта они столкнулись с другой группой участников. Трое подростков, двое парней и девушка, бежали навстречу. По их лицам было видно, что они заблудились. Один из парней остановился, хватая ртом воздух.

- Где выход? - спросил он, обращаясь к Каюму.

- Прямо, потом налево, два поворота, - ответил Каюм не останавливаясь.

Они побежали дальше. Через минуту Богдан услышал позади короткий и оборванный на полуслове крик, как будто кто-то зажал рот кричащему. Потом тишина. Потом снова шаги, тяжёлые и ритмичные, удаляющиеся вглубь лабиринта.

Богдан не обернулся. Бежал вперёд, за спиной Каюма, и считал повороты, стараясь не думать о том, что означал этот крик.

Они выбрались из лабиринта одними из первых. На площадке за стартовой линией уже стояли несколько десятков участников, и Богдан быстро пересчитал их. Из около сотни, начавших забег, вернулось чуть больше ста. Может быть, остальные ещё внутри. А может быть, и нет.

Трибуны аплодировали. Зрители вставали с мест, хлопали, кричали что-то одобрительное. Женщина в третьем ряду подняла ребёнка на руки, чтобы тот лучше видел. Мужчина рядом с ней снимал происходящее на маленькую камеру.

Богдан сел на пол и уставился в бетон между своих колен. Руки тряслись. Грудь ходила ходуном. Он слышал, как рядом дышит Каюм - тяжело, но ровно, - и это дыхание было единственным нормальным звуком во всём этом месте. Если бы не состояние шока и умение сдерживать эмоции, он бы расцеловал своего нового приятеля, прекрасно понимая, что ни за что не справился бы без него.

Через десять минут ворота лабиринта закрылись. Из двухсот участников вышли сто сорок два. Остальных Богдан больше не увидел. Никто не назвал их имена. Никто не спросил, что с ними. Они просто перестали существовать в общем потоке, как ручьи, которые уходят в песок посреди пустыни и не оставляют после себя ничего.