Глава 21. Женщина с фотографии.
Я проснулась от того, что в доме было слишком тихо.
Обычно по ночам я слышала, как отец ворочается в спальне, как скрипит половица в коридоре, как мама разговаривает по телефону на кухне. Но сейчас стояла абсолютная, гробовая тишина, от которой звон в ушах казался оглушительным.
Я села на кровати, прислушиваясь. И тогда услышала это.
Из кабинета доносился приглушенный голос отца. Он говорил шепотом, но в ночной тишине каждое слово отдавалось эхом, пробирая до костей.
Я бесшумно выскользнула в коридор. Дверь кабинета была приоткрыта, из щели пробивался холодный свет настольной лампы. Я замерла, прижавшись к стене, и заглянула внутрь.
Отец стоял посреди комнаты. Он прижимал телефон к уху, и я услышала обрывок фразы, от которого кровь застыла в жилах:
— ...я ничего о нем не знаю. Клянусь тебе. Я не знаю, как его зовут. Я даже не знаю, мальчик это или девочка. Она ушла и не сказала мне. Пожалуйста...
Пауза. Он слушал. Его рука, сжимающая телефон, мелко тряслась.
— Пожалуйста, — вдруг выдохнул он, и это слово прозвучало так отчаянно, что у меня похолодела спина. — Не впутывай их. Элина и Агата здесь ни при чем. Я прошу тебя. Они не знают. Ничего не знают.
Он резко сбросил вызов и замер, глядя в одну точку. А потом я увидела, как его плечи беззвучно затряслись. Отец плакал. Мой отец, который никогда не показывал слабости, стоял посреди ночи и плакал, сжимая телефон в побелевших пальцах.
Он резко развернулся и вышел из кабинета. Я едва успела прижаться к тяжелой портьере. Его шаги простучали по коридору и стихли в спальне.
Я подождала, пока сердце перестанет биться о ребра, и скользнула внутрь.
На столе царил хаос. Я начала рыться в ящиках — верхний, средний, нижний. Мои пальцы наткнулись на что-то твердое под фальшивым дном самого нижнего ящика. Крышка приподнялась, открывая узкий тайник.
Внутри лежала старая, пожелтевшая фотография.
С нее смотрела молодая женщина. Ей на вид было лет двадцать — совсем девчонка. Длинные темные волосы, легкое светлое платье, море на заднем плане. Она стояла, слегка повернувшись боком, и одной рукой инстинктивно придерживала живот. Совсем еще плоский, но жест был таким бережным, что я поняла всё без слов.
На обороте дрожащим почерком было выведено:
«Наше лето. Я еще не знала, что всё рухнет. Спасибо за него. Аня»
Под фотографией лежало письмо. Я развернула его дрожащими руками.
«Пит,»
Ты ушел, даже не оглянувшись. Ты сказал, что "так будет лучше". Ты нашел другую. Ты выбрал ее.
Мне двадцать один год. Я одна. И я боюсь. Но я рожу этого ребенка. Я справлюсь без тебя. Но знай: он никогда не узнает твоего имени. Ты отказался от нас — для нас тебя не существует.
Прощай.
Аня»
Двадцать один год. Ей был двадцать один год, когда его бросили беременную.
На самом дне тайника лежала вырезка из старой газеты.
«Роддом №4. 16 марта 2008 года. Крылова Анна Владимировна, 21 год, родила здорового мальчика. Вес 2800 г. Состояние удовлетворительное.»
Мальчик.
Шестнадцатое марта две тысячи восьмого года. Восемнадцать лет назад.
У моего отца есть сын. Которому сейчас восемнадцать лет. И судя по телефонному разговору, который я только что подслушала, — он его нашел.
У мамы — Риммы — сейчас тридцать девять. В том году, когда Анна рожала в роддоме одна, мама уже была беременна Агатой. А через год родилась я.
Питолин бросил одну беременную девятнадцать лет назад, женился на другой, родил двоих дочерей и сделал вид, что прошлого не существует. Он даже не знает, как зовут его сына. Представлял себе девочку или мальчика, но ни разу не попытался узнать правду.
Восемнадцать лет он жил в неведении — по собственному выбору.
Я сунула фотографию, письмо и газетную вырезку в карман халата. Поставила лампу на место. И когда уже развернулась, чтобы уйти, дверь распахнулась.
На пороге стоял отец. Босиком, в старой пижаме, с безумным, затравленным взглядом.
— Элина, — его голос был тихим и пугающе спокойным. — Что ты делала в моем кабинете?
Я посмотрела ему в глаза. Внутри меня кипела ледяная, тяжелая злость.
— Кто она? — спросила я.
Он побледнел так резко, что мне показалось — сейчас упадет.
— Не надо, — выдохнул он.
— Кто она, папа?
Отец закрыл глаза. На секунду он показался мне стариком — осунувшимся, сломленным.
— Ее звали Анна, — сказал он тихо. — Анна Владимировна Крылова. Мы были вместе до того, как я встретил вашу маму.
— Ты знаешь, как его зовут? — спросила я. — Своего сына? Ты хоть раз в жизни пытался узнать, как зовут твоего ребенка?
Он молчал долгую, тяжелую минуту. А потом покачал головой.
— Нет, — прошептал он. — Я не знаю. Я думал... — он запнулся. — Я надеялся, что она сделала аборт. Что ребенка нет. Что я свободен.
Я смотрела на него и чувствовала, как рушится всё, во что я верила. Человек, которого я считала героем, надеялся, что его собственный ребенок не родится. Он не хотел даже знать.
Где-то в соседней комнате тихо спала Агата. Ей тоже восемнадцать. Ровесница того мальчика, которого Питолин бросил, даже не узнав его имени.
— Кто тебе звонил? — спросила я.
Отец поднял на меня глаза. В них стоял животный страх, от которого у меня мурашки побежали по коже.
— Он, — выдохнул он. — Мой сын. Он нашел меня. Он знает всё. И он сказал, что я за всё заплачу.
Фотография Анны выскользнула из моих пальцев и упала на пол. Молодая женщина с грустными глазами смотрела на нас с побелевшего снимка.
Прошлое, которое Питолин так старательно хоронил восемнадцать лет, только что постучалось в дверь. И оно не собиралось уходить.