Самый родной человек.

Она впервые почувствовала, что внутри неё растет жизнь, в середине июля.

Стояла аномальная жара — даже в восемь вечера воздух не остывал, тяжелый, соленый, липкий. Анна сидела на старом пледе, поджав ноги, и смотрела на море. Пит лежал рядом, закинув руки за голову, лениво жмурился на закат.

— Пит, — позвала она.

— М?

— Я беременна.

Он открыл глаза. Посмотрел на неё. И вдруг — улыбнулся. Широко, открыто, счастливо.

— Чего? — переспросил он, садясь. — Анют, это правда?

— Шесть недель.

— Господи, — он притянул её к себе, вжал лицо в её волосы. — Господи, кайф. Ты серьезно? Мы сделали ребенка?

— Ты... рад? — спросила она робко. Потому что внутри всё дрожало от страха.

— Рад? — он отстранился, взял её лицо в ладони. — Я счастлив, дурочка. Это же наш. Мы справимся. Я найду нормальную работу, сниму квартиру, я вас никуда не отпущу, слышишь?

Она расплакалась. Он целовал её мокрые щеки, и волны накатывали на берег, и закат был розовый — самый красивый в её жизни.

Она поверила ему. До самого конца.

Неделю он был рядом.

Провожал в женскую консультацию. Держал за руку, когда брали кровь. Вечером гладил её по животу, еще совершенно плоскому, и шептал: *«Привет, мелкий. Я — папа. Жди нас, мы скоро встретимся»*.

Она смотрела на него и думала: *«Мне повезло. Мне правда повезло»*.

На седьмой неделе он перестал отвечать на звонки.

Первый день она не придала значения — разрядился телефон, замотался, мало ли. Второй — начала накручивать себя. Третий — пришла к его съемной комнате.

Хозяйка открыла дверь, посмотрела на неё с сочувствием и протянула какие-то вещи.

— Он съехал, милая. Два дня назад. Сказал, что срочные дела в другом городе. Записку просил передать.

Анна взяла мятый конверт. Прямо на лестничной клетке разорвала.

Никаких объяснений. Никаких *«прости»*. Одна строчка, наспех нацарапанная ручкой, которую он всегда носил в заднем кармане:

*«Не ищи меня. Так будет лучше. Я не тот человек, который тебе нужен. П.»*

Она перечитала это раз десять. Потом сложила листок, сунула в карман и пошла к остановке. Внутри гудела пустота — такая гулкая, что заглушала городской шум.

Вечера стали самыми тяжелыми. Анна ловила себя на том, что по привычке накрывает на стол две тарелки, а потом, застыв с половником в руке, медленно убирает одну обратно в шкаф. Этот звук — легкий стук керамики о полку — отзывался в груди физической болью, осязаемой, как удар под дых. Она пыталась найти логику в его поступке: может, он испугался? Может, случилось что-то ужасное? Она строила в голове сотни оправданий для него, лишь бы не признавать очевидное — он просто решил, что эта ноша ему не по размеру.

Сны стали её единственным убежищем. Там он всё ещё был рядом, всё ещё обещал ей квартиру и нормальную работу. Там он не исчезал, растворяясь в сером утреннем тумане, как только она открывала глаза. Анна начала разговаривать с ребёнком, когда тоска становилась невыносимой. Она рассказывала ему о том, каким был Пит в тот розовый вечер на берегу, стараясь вытеснить из памяти холодный взгляд хозяйки комнаты и этот проклятый, мятый листок бумаги.

Прошла неделя. Он не объявился. У него в городе не было родителей, общих друзей — никого, кто мог бы сказать, куда он делся.

Просто исчез. Как не было.

Она носила под сердцем их сына — седьмую неделю, самую страшную в её жизни, — и училась засыпать в пустой комнате. Училась не проверять телефон каждые пять минут. Училась не плакать.

Она сидела на кровати, обхватив колени руками, смотрела на светящийся экран телефона, на котором больше не было его имени в списке контактов (она удалила сама — гордость, глупая гордость, единственное, что у неё осталось), и тихо, одними губами, сказала в пустоту:

— Ну что, мелкий. Значит, будем вдвоем.

Больше она никогда не произносила его имени вслух.