Самый родной человек.

Я проснулась от того, что солнце било прямо в лицо, а где-то на кухне шумела вода и пахло свежим кофе.

Карина уже хлопотала у плиты, лохматая, в огромной футболке и смешных носках с пандами. Увидев меня в дверях, она широко улыбнулась.

— Яичницу будешь?

— Буду, — я зевнула и плюхнулась на табуретку. — Сколько времени?

— Половина первого. Ты отрубилась конкретно.

Я потёрла лицо ладонями и попыталась собрать мысли в кучу. Ночь в клубе, танцы, его тень на втором ярусе... я улыбнулась своим мыслям и тут же поймала себя на том, что улыбаюсь.

— Ты чего лыбишься? — подозрительно спросила Карина, ставя передо мной тарелку с яичницей и тостом.

— Хорошо выспалась, — соврала я.

— Врёшь, — отрезала она, садясь напротив с чашкой кофе. — Но ладно, пытай. Слушай, у меня идея.

— Какая?

— Сегодня вечером. Бар на набережной. Слышала, там живая музыка, вид на воду, лампочки горят — красота. Давай сходим? Только ты и я. Без Насти, без Алины, без лишних глаз.

Я поковыряла вилкой яичницу, раздумывая. После вчерашнего мне хотелось ещё. Ещё свободы, ещё воздуха, ещё той лёгкости, которую я почувствовала на танцполе.

— А давай, — сказала я. — Только мне домой надо заскочить, переодеться.

— Отлично! — Карина довольно откинулась на спинку стула. — Тогда встречаемся в семь у набережной. Я скину локацию.

Я доела, помогла ей сполоснуть посуду, обняла на прощание и вышла на улицу.

Город встретил меня зноем и гулом машин. Я шла к остановке, щурясь на солнце, и ловила себя на том, что всё ещё улыбаюсь.

Настроение было лёгким, почти воздушным. Вчерашняя ночь что-то переключила во мне. Я перестала бояться. Нет, страх никуда не делся — он просто... встал рядом, перестал мешать.

Дома я поняла, что всё возвращается.

Ещё с порога услышала голос отца — он говорил по телефону в гостиной, напряжённо и резко. Я тихо закрыла дверь, скинула кеды и попыталась прошмыгнуть в свою комнату незамеченной.

— Элина!

Я замерла. Голос отца хлестнул, как пощёчина.

— Что? — повернулась я, стараясь говорить спокойно.

Он вышел в коридор, сжимая телефон в руке. Лицо красное, взгляд тяжёлый.

— Ты где ночевала? Я звонил в одиннадцать — ты не брала трубку. В двенадцать — то же самое. Мать мне всю голову прожужжала, что ты пропала, а я должен сидеть и переживать?

— Я была у Карины, — сказала я ровно. — Я скинула маме сообщение.

— Сообщение! — фыркнул он. — Ты думаешь, сообщение решает все проблемы? Мы с матерью не спали полночи! А ты где-то шляешься, даже не предупредив!

— Я предупредила, — повторила я, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Я написала.

— Этого мало! Звонить надо! Живым голосом!

Я сжала зубы. Спорить бесполезно — я знала это с детства. Отец не слышал, когда был в таком состоянии. Он просто выпускал пар, а я была удобной грушей.

— Извини, — сказала я сухо. — В следующий раз позвоню.

Он посмотрел на меня так, будто хотел добавить ещё что-то, но передумал. Махнул рукой и ушёл обратно в гостиную, бормоча что-то про бестолковую молодёжь.

Я выдохнула и зашла в свою комнату.

Закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и постояла так несколько секунд, восстанавливая дыхание.

Стены родного дома давили. После той лёгкости, что я чувствовала на улице, здесь всё казалось тесным, серым, тяжёлым.

Я подошла к кровати, стянула через голову футболку, бросила её на стул. Включила воду в ванной, умылась холодной водой, посмотрела на себя в зеркало. Глаза блестели. Щёки чуть раскраснелись. Я выглядела живой — вопреки всему.

Я вернулась в комнату, надела домашние шорты и лёгкую майку, уже собираясь прилечь на кровать и хоть немного прийти в себя перед вечером.

И замерла.

На подушке лежала коробка.

Аккуратная, перевязанная розовым атласным бантом. Подарочная упаковка — светлая, с мелкими звёздами.

Рядом — записка, сложенная пополам.

Я медленно подошла. Сердце сжалось в тугой комок.

Я развернула листок. Ровный, аккуратный почерк, незнакомый, но какой-то... родной?

*«Моему миру. Элинке»*

Строчки дрогнули перед глазами. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы просто заставить себя дышать.

Я отложила записку и дрожащими руками развязала бант. Лента скользнула вниз, крышка легко поддалась.

Внутри лежал плюшевый жираф.

Мягкий, пятнистый, с мехом тёплого светло-коричневого оттенка и тёмными отметинами. Ушки и рожки пушистые — рожки с тёмными закруглениями на кончиках. Большие чёрные глаза смотрели на меня с такой доброжелательностью, что у меня перехватило горло. На шее — аккуратный бант из атласной светлой ленты. Лапки и копытца — тёмно-коричневые, мягкие, будто созданные для объятий.

Я достала его из коробки и прижала к груди.

Жираф пах новым текстилем и чуть-чуть — чем-то едва уловимым, чужим. Тем самым запахом, который я запомнила. Его запах.

— Ты с ума сошёл, — прошептала я в пустоту комнаты.

Но жирафа не отпустила.

Я стояла посреди комнаты, сжимая в руках мягкую игрушку, и смотрела на записку, оставленную на подушке.

«Моему миру. Элинке».

Здесь был он. В моей комнате. Пока меня не было, он вошёл сюда, оставил это и ушёл. Мог сделать что угодно. Но вместо этого оставил жирафа.

Я села на кровать, всё ещё не выпуская игрушку из рук, и вдруг почувствовала, как по щеке скользнула слеза.

Я не плакала от страха.

Я плакала, потому что внутри всё перевернулось.

Он не враг.

Или я схожу с ума.

Или я окончательно влипла.

Я посмотрела на жирафа. Тот смотрел на меня чёрными бусинками глаз, безмятежный и тёплый.

— Кто ты такой? — прошептала я.

Тишина была единственным ответом.

Я легла на кровать, всё ещё обнимая жирафа, и уставилась в потолок. За окном шумел город, где-то на кухне отец гремел посудой.

А в моей комнате пахло им.

И я не знала, боюсь ли я этого или уже привыкла.

Я ещё несколько минут сидела на кровати, прижимая к груди мягкого жирафа, и смотрела в одну точку на стене. Мысли метались, как птицы в клетке.

Я снова перечитала записку. «Моему миру. Элинке». Почерк аккуратный, с наклоном вправо, буквы округлые — так пишут люди, которые не торопятся. Которые вкладывают смысл в каждое слово.

Я сглотнула ком в горле и взяла телефон.

Щёлк — жираф на фоне подушки. Щёлк — записка крупным планом.

Я открыла чат с Кариной, нажала на фото, отправила. Палец завис над экраном. Потом я добавила сообщение:

Я: Посмотри, что я нашла на кровати, когда вернулась домой.

Ответ пришёл через несколько секунд. Короткий, но от него по спине пробежал холодок.

Карина: Твою мать, Элина. Ты серьёзно?
Карина: Он заходил к тебе домой?!
Карина: Твои родители знают?

Я откинулась на подушку и закусила губу.

Я: Нет. Папа бы устроил разнос. Коробка лежала на подушке, никто её не трогал. Наверное, он зашёл утром, когда я была у тебя.
Карина:Элин, это пиздец. Он проник в твою комнату. Это уже не просто слежка.
Карина:Я сейчас приеду.*

Я: Не надо. Я всё равно собираюсь к тебе, мы идём в бар, помнишь? Всё нормально. Поговорим вечером.*
Карина: Элин...
Я: Честно, всё норм. Он мог сделать что угодно, а просто оставил игрушку. Это... я не знаю. Может, он не такой страшный?Карина: Или он просто играет с тобой, чтобы ты так думала.

Я задержала дыхание на пару секунд, перечитала её сообщение и отложила телефон.

Она могла быть права. Но внутри меня жило что-то, что отказывалось верить в плохое. Когда я смотрела на этого жирафа — на его добрые глаза, на мягкие уши, на этот нелепый розовый бант на шее, — я не чувствовала угрозы. Я чувствовала... тепло.

Я аккуратно посадила жирафа на подушку, поправила ему бант.

— Я скоро вернусь, — сказала я ему шёпотом и улыбнулась.

Потом встала, подошла к шкафу и начала перебирать вещи.

В бар на набережной нужно было что-то лёгкое. Летнее. Чтобы чувствовать ветер. Чтобы можно было танцевать, если вдруг захочется.

Я остановилась на простом белом платье — свободном, чуть выше колена, с открытыми плечами. Надела его, посмотрела на себя в зеркало, добавила тонкую цепочку на шею. Волосы распустила — пусть ветер делает с ними что хочет.

Из обуви — лёгкие балетки. Каблуки на набережной — только мучиться.

Я покрутилась перед зеркалом. Светлая ткань, загорелая кожа, блестящие глаза. Я выглядела почти счастливой.

— Элина, ты есть будешь? — донеслось из коридора. Мамин голос, уставший, но тёплый.

— Я не голодна, мам! — крикнула я, накидывая маленькую сумку через плечо. — Я к Карине! Вернусь поздно, не ждите!

Я вышла в коридор. Из кухни выглянула мама — с заварным чайником в руках, в домашнем халате. Она окинула меня долгим взглядом.

— Красивая, — сказала она просто. — На свидание?

— Нет, — улыбнулась я. — Мы с Кариной просто гуляем.

Мама улыбнулась в ответ — той улыбкой, когда мамы знают больше, чем говорят, — и махнула рукой.

— Иди. Только телефон держи включённым.

— Обещаю.

Я чмокнула её в щёку и выскользнула за дверь, пока из гостиной не донёсся очередной окрик отца.

Улица встретила меня тёплым вечерним воздухом и золотистым светом низкого солнца. Я глубоко вздохнула — будто впервые за день набрала полные лёгкие — и пошла к набережной.

В сумке, рядом с помадой и ключами, лежала записка. Я взяла её с собой. Сама не знаю зачем. Просто не смогла оставить.

Как будто часть его была теперь со мной.

И, шагая по нагретому асфальту, я поймала себя на мысли, что улыбаюсь.

Впереди был вечер. Живая музыка. Вид на воду.

    И я — не та, что боялась собственной тени, а та, что готова танцевать даже у края пропасти.

---

Бар на набережной оказался именно таким, как описывала Карина: открытая терраса, гирлянды тёплого света, переливающиеся над головами, и тихая живая музыка — саксофон и гитара, которые сплетались в что-то тягучее и летнее.

Внизу плескалась вода, тёмная и блестящая в отражении огней. Лёгкий ветер тянул с реки, шевелил волосы и приносил запах влажного дерева и чего-то сладкого из соседнего бара.

Карина уже сидела за столиком у перил, махала мне рукой и улыбалась во все тридцать два зуба.

— Ты шикарно выглядишь! — выпалила она, едва я подошла.

— Ты тоже, — улыбнулась я.

Она и правда была хороша: лёгкий комбинезон цвета хаки, волосы собраны в небрежный пучок, серёжки-кольца покачиваются в такт музыке.

Я села напротив, заказала себе мохито без алкоголя — хотела сохранить голову ясной. Мы болтали ни о чём: о парах, о преподавателях, о том, что Настя опять поссорилась со своим парнем. Обычные разговоры. Лёгкие. Безопасные.

Но я всё время отвлекалась.

Краем глаза я скользила по толпе, по тёмным углам веранды, по фигурам у стойки бара. Я не искала его намеренно. Но моё тело знало, где он, ещё до того, как сознание успевало это зафиксировать.

Я поднесла стакан к губам, сделала глоток — и вдруг замерла.

Знакомый запах.

Тот самый. Тёплый, древесный, с ноткой чего-то сладковатого. Его запах.

Я медленно опустила стакан и огляделась. Вокруг танцевали люди, смеялись, обнимались, двигались в ритме музыки. Толпа была плотной, живой, дышащей. И сквозь этот шум, сквозь десятки разных ароматов — духов, речной воды, жареного мяса — я уловила его. Чётко. Не спутала бы ни с чем.

*Он здесь.*

Сердце пропустило удар, а потом забилось чаще.

Карина что-то рассказывала, но я её уже не слушала. Я смотрела в толпу танцующих, пытаясь разглядеть его силуэт. Люди двигались, мелькали лица, руки, улыбки...

А потом я почувствовала взгляд.

Не тот холодный, от которого по коже бежали мурашки и хотелось спрятаться.

Другой.

Тёплый. Мягкий. Почти невесомый, как прикосновение ветра.

Я медленно повернула голову. Он стоял у перил, чуть поодаль, в полумраке между двумя гирляндами. На нём была светлая рубашка с закатанными рукавами, и свет от фонарей падал на него так, что черты лица казались мягче, чем в тот раз в торговом центре.

Он смотрел на меня.

И в его взгляде не было угрозы.

В нём была нежность. Тихая, немного уставшая. Такая, от которой внутри всё переворачивается, потому что ты не знаешь, заслужила ли её.

Я не отвернулась. Я смотрела в ответ.

Пару секунд. Может, минуту. Время будто застыло — музыка играла где-то далеко, люди вокруг превратились в размытые тени.

А потом он чуть наклонил голову. И уголок его губ дрогнул — будто он улыбнулся сам себе.

— Элина! Ты меня слушаешь вообще? — голос Карины вернул меня в реальность.

Я моргнула и повернулась к ней. Перевела дыхание.

— Прости, задумалась.

Карина подозрительно прищурилась и обернулась, проследив за моим взглядом. Но там, где он стоял, уже никого не было. Только покачивалась пустая гирлянда на ветру.

— Ты его видела? — тихо спросила она.

— Не знаю, — ответила я честно. И улыбнулась. — Может, мне показалось.

Но мы обе знали: не показалось.

Он был здесь. Он смотрел. И в этот раз его взгляд не пугал.

Он согревал.

Опускаю взгляд. Телефон уже в руке. Сама не заметила, когда достала его из сумки.

Пальцы сами открыли контакты. Нашла «неизвестный контакт.»

Стою, смотрю на экран. Палец зависает над кнопкой вызова.

Карина молчит, но я чувствую её взгляд — напряжённый, вопросительный. Она ждёт, что я сделаю. Сама я пока не знаю.

Потом просто нажимаю «Сообщение».

Печатаю медленно. Стираю. Снова печатаю. Снова стираю. В груди колотится, в висках стучит музыка и пульс вперемешку.

Наконец отправляю.

**Я: Ты был здесь. Я почувствовала твой запах.

Отправляю и зажимаю телефон в руке экраном вниз, будто боюсь увидеть ответ. Карина молча пододвигает ко мне мой стакан с мохито.

— Ну ты даёшь, подруга, — тихо говорит она.

Я пожимаю плечами и делаю глоток, стараясь унять дрожь в пальцах.

Через несколько секунд телефон вибрирует. Я медленно переворачиваю его.

**Он: Я всегда там, где ты. Но сегодня я просто хотел увидеть, как ты улыбаешься в свете гирлянд.

У меня перехватывает дыхание.

**Он: Ты красивая, мой мир.

Я поднимаю голову и смотрю в ту сторону, где он стоял минуту назад. Пусто. Только ветер качает лампочки, и саксофон играет что-то грустное и красивое.

Я смотрю на экран. Потом снова печатаю.

**Я: Жираф классный. Спасибо.

**Он: Я боялся, что не понравится. Рад, что ошибся.*

**Я: Откуда ты знаешь, что он мне понравился? Я могла его выбросить.*

**Он: Не выбросила. Он сидит на твоей подушке. Я видел, когда ты уходила.*

Я медленно выдыхаю. Он следит за мной. Он знает, где я, что я делаю, даже что стоит на моей подушке. Должна ли я бояться?

Но вместо страха я чувствую что-то другое. Будто меня наконец-то видят. По-настоящему.

**Я: Ты жуткий тип, знаешь?

**Он: Знаю. Прости.

**Я: Не прощаю. Но жирафа оставлю.

Я смотрю и невольно улыбаюсь.

Карина стучит пальцем по столу, привлекая моё внимание.

— Ну что, идём танцевать? А то сидишь тут, лыбишься в телефон, как влюблённая дурочка.

Я поднимаю на неё глаза. В них — огоньки от гирлянд и новая, опасная смелость.

— Пошли.

Я убираю телефон в сумку, допиваю мохито и встаю. Ветер с реки играет с моими волосами, музыка зовёт в круг танцующих.

Я делаю шаг в толпу — и чувствую, как его взгляд снова находит меня. Теперь уже не холодный. Тёплый. Мой.

Мы танцевали, пока не стёрли ноги.

Музыка сменяла одна другую — от медленных джазовых композиций до чего-то более ритмичного, и я поймала себя на том, что впервые за долгое время не думаю ни о чём. Просто двигаюсь. Просто дышу. Просто живу.

Карина хохотала, кружа меня за руку, и мы были как две девчонки, у которых нет завтрашних проблем. Только гирлянды, только саксофон и только этот вечер.

Но у всего есть конец.

Где-то за полночь, когда народ начал расходиться, а музыканты сворачивать инструменты, мы с Кариной обнялись на набережной. Ветер стал прохладнее, и я поёжилась в лёгком платье.

— Ты как? — спросила она, глядя на меня внимательно. — Нормально?

— Нормально. Даже хорошо.

— Он больше не появлялся?

Я покачала головой.

— Но я чувствовала его, — тихо сказала я. — Всё время. Он был где-то рядом.

Карина вздохнула, но ничего не сказала. Просто чмокнула меня в щёку и пожелала спокойной ночи.

— Если что — звони. В любое время.

— Спасибо, Карин.

Я пошла домой пешком. Ноги гудели, но в голове было странно пусто и светло, как после хорошего сеанса у психолога. Город засыпал, редкие прохожие обходили меня стороной, где-то вдалеке лаяла собака.

Я подошла к дому, достала ключи, открыла дверь.

В доме было тихо и темно. Родители уже спали — свет в их комнате не горел. Я на цыпочках прошла коридор, прикрыла за собой дверь в комнату и выдохнула.

В комнате было лунно и покойно.

Жираф сидел на подушке, как и обещал. Его тёмные глаза блестели в полумраке, и я улыбнулась ему, будто старому другу.

Я стянула платье, бросила его на спинку стула, надела длинную футболку, которая заменяла мне пижаму. Умылась, расчесала волосы. В комнате пахло домом, и этим едва уловимым запахом, который теперь ассоциировался у меня только с ним.

Я подошла к кровати, взяла жирафа в руки. Посмотрела на сумку, где в боковом кармашке всю дорогу пролежала сложенная записка. Достала её, развернула, пробежалась пальцами по строчкам.

*«Моему миру. Элинке»*

Улыбнулась, сложила обратно и убрала под подушку.

— Спокойной ночи, — прошептала я в пустоту. — Где бы ты ни был.

Я забралась под одеяло, прижала жирафа к груди и закрыла глаза.

За окном шумел ночной город. А под подушкой лежала записка — тёплая, настоящая, его.

А, понял! Ты про **твой** конкретный отрезок, который начинается с *«Я вышла в коридор. Из кухни выглянула мама...»* — просто делаю чистовую версию **именно этого куска** (от выхода из дома до финала), с теми правками, которые обсуждали.

---

Я вышла в коридор. Из кухни выглянула мама — с заварным чайником в руках, в домашнем халате. Она окинула меня долгим взглядом.

— Красивая, — сказала она просто. — На свидание?

— Нет, — улыбнулась я. — Мы с Кариной просто гуляем.

Мама улыбнулась в ответ — той улыбкой, когда мамы знают больше, чем говорят, — и махнула рукой.

— Иди. Только телефон держи включённым.

— Обещаю.

Я чмокнула её в щёку и выскользнула за дверь, пока из гостиной не донёсся очередной окрик отца.

Перед выходом я задержалась на пороге комнаты. Жираф сидел на подушке и смотрел на меня чёрными бусинками глаз.

— Я скоро вернусь, — пообещала я ему шёпотом.

Улица встретила меня тёплым вечерним воздухом и золотистым светом низкого солнца. Я глубоко вздохнула — будто впервые за день набрала полные лёгкие — и пошла к набережной.

В сумке, рядом с помадой и ключами, лежала записка. Я взяла её с собой. Сама не знаю зачем. Просто не смогла оставить.

Как будто часть его была теперь со мной.

И, шагая по нагретому асфальту, я поймала себя на мысли, что улыбаюсь.

Впереди был вечер. Живая музыка. Вид на воду.

И я — не та, что боялась собственной тени, а та, что готова танцевать даже у края пропасти.

---

Бар на набережной оказался именно таким, как описывала Карина: открытая терраса, гирлянды тёплого света, переливающиеся над головами, и тихая живая музыка — саксофон и гитара, которые сплетались во что-то тягучее и летнее.

Внизу плескалась вода, тёмная и блестящая в отражении огней. Лёгкий ветер тянул с реки, шевелил волосы и приносил запах влажного дерева и чего-то сладкого из соседнего бара.

Карина уже сидела за столиком у перил, махала мне рукой и улыбалась во все тридцать два зуба.

— Ты шикарно выглядишь! — выпалила она, едва я подошла.

— Ты тоже, — улыбнулась я.

Она и правда была хороша: лёгкий комбинезон цвета хаки, волосы собраны в небрежный пучок, серёжки-кольца покачиваются в такт музыке.

Я села напротив, заказала себе мохито без алкоголя — хотела сохранить голову ясной. Мы болтали ни о чём: о парах, о преподавателях, о том, что Настя опять поссорилась со своим парнем. Обычные разговоры. Лёгкие. Безопасные.

Но я всё время отвлекалась.

Краем глаза я скользила по толпе, по тёмным углам веранды, по фигурам у стойки бара. Я не искала его намеренно. Но моё тело знало, где он, ещё до того, как сознание успевало это зафиксировать.

Я поднесла стакан к губам, сделала глоток — и вдруг замерла.

Знакомый запах.

Тот самый. Тёплый, древесный, с ноткой чего-то сладковатого. Его запах.

Я медленно опустила стакан и огляделась. Вокруг танцевали люди, смеялись, обнимались, двигались в ритме музыки. Толпа была плотной, живой, дышащей. И сквозь этот шум, сквозь десятки разных ароматов — духов, речной воды, жареного мяса — я уловила его. Чётко. Не спутала бы ни с чем.

*Он здесь.*

Сердце пропустило удар, а потом забилось чаще.

Карина что-то рассказывала, но я её уже не слушала. Я смотрела в толпу танцующих, пытаясь разглядеть его силуэт. Люди двигались, мелькали лица, руки, улыбки...

А потом я почувствовала взгляд.

Не тот холодный, от которого по коже бежали мурашки и хотелось спрятаться.

Другой.

Тёплый. Мягкий. Почти невесомый, как прикосновение ветра.

Я медленно повернула голову. Он стоял у перил, чуть поодаль, в полумраке между двумя гирляндами. На нём была светлая рубашка с закатанными рукавами, и свет от фонарей падал на него так, что черты лица казались мягче, чем в тот раз в торговом центре.

Он смотрел на меня.

И в его взгляде не было угрозы.

В нём была нежность. Тихая, немного уставшая. Такая, от которой внутри всё переворачивается, потому что ты не знаешь, заслужила ли её.

Я не отвернулась. Я смотрела в ответ.

Пару секунд. Может, минуту. Время будто застыло — музыка играла где-то далеко, люди вокруг превратились в размытые тени.

А потом он чуть наклонил голову. И уголок его губ дрогнул — будто он улыбнулся сам себе.

— Элина! Ты меня слушаешь вообще? — голос Карины вернул меня в реальность.

Я моргнула и повернулась к ней. Перевела дыхание.

— Прости, задумалась.

Карина подозрительно прищурилась и обернулась, проследив за моим взглядом. Но там, где он стоял, уже никого не было. Только покачивалась пустая гирлянда на ветру.

— Ты его видела? — тихо спросила она.

— Не знаю, — ответила я честно. И улыбнулась. — Может, мне показалось.

Но мы обе знали: не показалось.

Он был здесь. Он смотрел. И в этот раз его взгляд не пугал.

Он согревал.

Я опустила взгляд. Телефон уже был в руке — сама не заметила, когда достала его из сумки.

Пальцы сами открыли контакты. Нашли «МНЕ НРАВЯТСЯ ТЕМНЫЕ АЛЛЕИ»

Я смотрела на экран. Палец завис над кнопкой вызова.

Карина молчала, но я чувствовала её взгляд — напряжённый, вопросительный. Она ждала, что я сделаю. Сама я пока не знала.

Потом просто нажала «Сообщение».

Печатала медленно. Стирала. Снова печатала. Снова стирала. В груди колотилось, в висках стучали музыка и пульс вперемешку.

Наконец отправила.

Я: Ты был здесь. Я почувствовала твой запах.

Отправила и зажала телефон в руке экраном вниз, будто боялась увидеть ответ. Карина молча пододвинула ко мне мой стакан с мохито.

— Ну ты даёшь, подруга, — тихо сказала она.

Я пожала плечами и сделала глоток, стараясь унять дрожь в пальцах.

Через несколько секунд телефон вибрировал. Я медленно перевернула его.

Он: Я всегда там, где ты. Но сегодня я просто хотел увидеть, как ты улыбаешься в свете гирлянд.

У меня перехватило дыхание.

Он: Ты красивая, мой мир.

Я подняла голову и посмотрела в ту сторону, где он стоял минуту назад. Пусто. Только ветер качал лампочки, и саксофон играл что-то грустное и красивое.

Я снова уставилась в экран. Потом напечатала:

Я: Жираф классный. Спасибо.

Он: Я боялся, что не понравится. Рад, что ошибся.

Я: Откуда ты знаешь, что он мне понравился? Я могла его выбросить.

Он: Не выбросила. Он сидит на твоей подушке. Я видел, когда ты уходила.

Я медленно выдохнула. Он следит за мной. Он знает, где я, что я делаю, даже что стоит на моей подушке. Должна ли я бояться?

Но вместо страха я чувствовала что-то другое. Будто меня наконец-то видели. По-настоящему.

Я: Ты жуткий тип, знаешь?

Он:Знаю. Прости.

Я: Не прощаю. Но жирафа оставлю.

Я смотрела и невольно улыбнулась.

— Ну что, идём танцевать? А то сидишь тут, лыбишься в телефон, как влюблённая дурочка, — сказала Карина, стуча пальцем по столу.

Я подняла на неё глаза. В них — огоньки от гирлянд и новая, опасная смелость.

— Пошли.

Я убрала телефон в сумку, допила мохито и встала. Ветер с реки играл с моими волосами, музыка звала в круг танцующих.

Я сделала шаг в толпу — и почувствовала, как его взгляд снова нашёл меня. Теперь уже не холодный. Тёплый. Мой.

Мы танцевали, пока не стёрли ноги.
Музыка сменяла одна другую - от медленных джазовых композиций до чего-то более ритмичного, и я поймала себя на том, что впервые за долгое время не думаю ни о чём. Просто двигаюсь.
Просто дышу. Просто живу.
Карина хохотала, кружа меня за руку, и мы были как две девчонки, у которых нет завтрашних проблем. Только гирлянды, только саксофон и только этот вечер.
Но у всего есть конец.
Где-то за полночь, когда народ начал расходиться, а музыканты сворачивать инструменты, мы с Кариной обнялись на набережной. Ветер стал прохладнее, и я поёжилась в лёгком платье.
-   Ты как? — спросила она, глядя на меня внимательно. — Нормально?
-   Нормально. Даже хорошо.
— Он больше не появлялся?
Я покачала головой.
-   Но я чувствовала его, — тихо сказала я.
-   Всё время. Он был где-то рядом.
Карина вздохнула, но ничего не сказала.
Просто чмокнула меня в щёку и пожелала спокойной ночи.
-   Если что — звони. В любое время.
-   Спасибо, Карин.
Я пошла домой пешком. Ноги гудели, но в голове было странно пусто и светло, как после хорошего сеанса у психолога.
Город засыпал, редкие прохожие обходили меня стороной, где-то вдалеке лаяла собака.
Я подошла к дому, достала ключи, открыла дверь.
Я приготовилась к очередному разносу, но в прихожей было пусто. Родители уже спали - свет в их комнате не горел. Я на цыпочках прошла коридор, прикрыла за собой дверь в комнату и выдохнула.
В комнате было лунно и покойно.
Жираф сидел на подушке, как и обещал.
Его тёмные глаза блестели в полумраке, и я улыбнулась ему, будто старому другу.
Я стянула платье, бросила его на спинку стула, надела длинную футболку, которая заменяла мне пижаму. Умылась, расчесала волосы. В комнате пахло домом — и этим едва уловимым запахом, который теперь ассоциировался у меня только с ним.
Я подошла к кровати, взяла жирафа в руки. Посмотрела на сумку, где в боковом кармашке всю дорогу пролежала сложенная записка. Достала её, развернула, пробежалась пальцами по строчкам.
«Моему миру. Элинке»
Улыбнулась, сложила обратно и убрала под подушку.
— Спокойной ночи, — прошептала я в пустоту. — Где бы ты ни был.
Я забралась под одеяло, прижала жирафа к груди и закрыла глаза.
За окном шумел ночной город. А под подушкой лежала записка - тёплая, настоящая, его.