История необычной волшебницы

Глава 49

После ритуала мир вокруг меня изменился — или, вернее, изменилось моё восприятие магии. Раньше я ощущала заклинания как оттенки: тёплое сияние «Люмоса», мягкое прикосновение «Протего», даже тихий шёпот бытовых чар, которыми покрывали коридоры, чтобы в них не гулял сквозняк. Теперь всё это исчезло. Светлые чары не просто не отзывались во мне — они растворялись, не долетая, как капли дождя, падающие в чёрную воду.

Я стояла в вестибюле Хогвартса, а вокруг привычно кружились школьные заклинания: кто‑то зажёг свет, кто‑то убрал пыль, кто‑то тихо прошептал «Вингардиум Левиоса», поднимая стопку книг. Для остальных это была магия. Для меня — тишина. Пустота. Будто мир говорил на языке, который я больше не понимала.

Хуже всего было то, что я перестала слышать в чужих словах надежду. Когда профессор Макгонагалл тихо сказала: «Ты ещё можешь остановиться», я не уловила ни заботы, ни веры — только сухую констатацию, словно она сообщала прогноз погоды. Когда один из младшекурсников шёпотом произнёс: «Она не такая, она просто запуталась», во мне это отозвалось не теплом, а раздражением: «Он ничего не понимает». Тьма теперь фильтровала каждое слово, оставляя только то, что укрепляло её власть.

Но одно слово она не могла стереть. Одно имя.

Тео.

Оно звучало во мне не как воспоминание и не как голос — оно звучало как боль. И с каждым днём эта боль становилась острее, потому что я заново проживала каждое слово, брошенное ему в лицо. Они не тускнели, не стирались — напротив, тьма будто специально подсвечивала их, чтобы я не забывала, что сделала.

«Ты всегда был для меня просто удобным человеком…»
«Между нами ничего нет. Никогда не было…»

Каждое из них теперь било сильнее любого проклятия. Моё сердце будто разрывалось на тысячи осколков, и каждый осколок хранил его взгляд в тот миг, когда я это сказала: как он пошатнулся не от магии, а от слов; как не поднял палочки, потому что не хотел сражаться с той, кого любил.

Я держалась и никому не показывала, как мне больно. В поместье Реддлов слабость была приглашением к удару. Беллатриса смотрела на меня и видела только силу. Отец видел только преданность. А я прятала лицо за ледяной маской, которую тьма помогала удерживать.

— Ты стала чище, — однажды сказала Беллатриса, скользя взглядом по моим узорам, теперь почти чёрным и застывшим, как трещины на льду. — В тебе больше нет этой мешанины чувств. Ты — оружие.

Я кивнула, не поднимая глаз. Если бы она заметила, как они блестят, если бы увидела, как я сжимаю пальцы, пока ногти впиваются в ладони, — она бы поняла, что не всё так чисто. Что под этой бронёй ещё что‑то живо.