История необычной волшебницы

Глава 48

Когда я вернулась в поместье, Беллатриса уже ждала меня в библиотеке. На столе лежали старые свитки, а рядом покоился небольшой серебряный кинжал с вычурной рукоятью.

— Отец хочет, чтобы сегодня ты совершила нечто особенное, — тихо произнесла она, не поднимая глаз от свитков. — Не разрушение. Не демонстрацию силы. А доказательство.

Она наконец подняла взгляд, и в её глазах я увидела не привычный азарт, а холодную уверенность — будто она заранее знала, что я не откажусь.

— В Хогвартсе есть тайный ход, — продолжила Беллатриса, разворачивая один из свитков. — Он ведёт в подземелья, где когда‑то держали тёмных существ. Сейчас там нет ничего, кроме старых цепей и памяти. А память — тоже оружие. Ты оставишь там знак: не простую метку, а клятву. И чтобы её приняли, нужно пролить кровь. Свою кровь.

Тьма внутри меня встрепенулась, словно узнавая ритуал.

— Это свяжет тебя с нами окончательно, — прошептала Беллатриса. — После этого даже если кто‑то попытается тебя спасти, тьма будет держать крепче любых цепей.

Я смотрела на кинжал. Его лезвие казалось тонким, почти прозрачным, и в нём отражались узоры на моей коже — тёмные, застывшие, похожие на трещины во льду.

— А если я откажусь? — тихо спросила я, сама удивляясь, что произнесла эти слова.

Беллатриса медленно улыбнулась той самой улыбкой, от которой у других бежали мурашки, а во мне теперь оставалось лишь холодное оцепенение.

— Ты не откажешься, — спокойно сказала она. — Потому что иначе придётся признать, что все твои слова Тео были не приказом тьмы, а твоей собственной трусостью. Ты сказала их, чтобы не выбирать. И ты не сможешь вынести этой правды.

Её слова попали точно в самое уязвимое место. Она была права: мысль о том, что я использовала жестокие фразы как щит, была невыносима.

— Дай мне кинжал, — прошептала я.

Беллатриса протянула его, и металл оказался холодным, как обещание, которое нельзя нарушить.

Подземелья Хогвартса пахли сыростью и забытыми страхами. Здесь стояла такая тишина, что каждый мой шаг звучал как приговор. Узоры на коже едва светились, будто предчувствуя, что сейчас произойдёт нечто окончательное.

Я нашла нужный проход: ржавые цепи висели на стенах, а в центре комнаты был круг, выложенный чёрными камнями. Тьма внутри знала, что делать: она подсказывала слова на древнем языке, выстраивала движения, заставляла поднять кинжал и провести лезвием по запястью.

Кровь упала на камни, и круг вспыхнул тусклым багровым светом. Тьма хлынула из меня не как сила, а как клятва — как печать, которая ложилась не только на кожу, но и на память, на сердце.

Узоры стали темнее. Они больше не шевелились — теперь они застыли, как шрамы, которые невозможно стереть.

И когда ритуал завершился, я вдруг почувствовала, как внутри что‑то сжалось не от страха, а от окончательной потери. Не от боли — от понимания: теперь я действительно отрезала себе путь назад.

Тьма шептала: «Теперь ты наша. Теперь ты свободна от слабости».

Но эта свобода ощущалась как клетка.

Я закрыла глаза, и перед ними встали не лица родителей, не символы Реддлов, а Тео — таким, каким он был в башне: бледным, упрямым, не поднявшим палочки, потому что верил, что во мне осталось что‑то хорошее.

Слова, брошенные ему, снова ударили меня, будто я впервые их услышала:

«Между нами ничего нет…»

Теперь они стали правдой. Не потому что я так хотела, а потому что сама сделала их правдой.

Слёзы обожгли глаза, но я быстро смахнула их. В поместье Реддлов не плачут. В поместье Реддлов принимают тьму как силу.

Но где‑то глубоко внутри, под слоями приказов, под узорами, под клятвами, тихо шевельнулось то, что не могло исчезнуть просто так: я всё ещё помнила. И эта память болела сильнее любого проклятия.