34.
Бывает боль, для которой не хватает слов. Когда внутри становится так тяжело, что, кажется, сам воздух отказывается входить в лёгкие, упираясь невидимой стеной. Как описать это в книге? Как перенести на бумагу то, что разрывает тебя изнутри, не оставляя после себя ничего, кроме пепла и тишины?
Наверное, невозможно собрать все слова этого мира, чтобы передать, что чувствует человек в момент самого глубокого отчаяния. Горе, страх, ужас - всё сжимается вокруг, будто невидимое кольцо, стягиваясь всё туже с каждым ударом пульса, и каждый вдох даётся с усилием. Каждая секунда отзывается внутри ударами - глухими, тяжёлыми, беспощадными. Они бьют, разрывают, стирают тебя в порошок, и ты чувствуешь, как твое «я» рассыпается на миллион осколков.
Я не знала, как прийти в себя. Не знала, как унять эту боль. Я не могла ни говорить, ни сидеть, ни стоять, ни спать. Даже просто идти было трудно - ноги будто налились свинцом, а мысли путались, натыкаясь друг на друга в липком тумане. Я существовала - будто в вязком, бесконечном кошмаре, из которого не было выхода. И хотелось только одного - чтобы это закончилось. Любым способом. Любой ценой.
Но страшнее всего было другое: я причиняла боль своим родным.
Страдала не только я. Страдала моя мама. Мой отец. Два брата. Три сестры. Весь дом жил в этом напряжении, в этой тяжести, которая будто повисла в воздухе, делая его густым и удушливым. Им было больно видеть меня такой. Они старались быть рядом, чаще заходили в комнату, садились на край кровати, молчали со мной - но от этого иногда становилось ещё тяжелее. Потому что я видела их лица. Видела, как они переживают.
Особенно отец. На Кавказе мужчинам не принято показывать свои чувства. Он не плакал, не говорил лишнего, не суетился вокруг меня с утешениями. Но он смотрел на меня - и в этом взгляде было всё. Боль, которую он прятал глубоко внутри. Бессилие от того, что не может помочь дочери. Тревога, залёгшая морщинами на лбу. И эта тишина давила сильнее любых слов.
А я... я не могла заставить себя даже ради них сделать вид, что мне лучше. Улыбнуться. Посмеяться. Пошутить. Сесть за стол и поесть нормально, а не через силу, давясь каждым куском. Я видела, как они мучаются - и от этого становилось только хуже. Вина разрасталась внутри, как ещё одна рана, кровоточащая и ноющая.
И были ещё двое. Две девочки, которых я вырастила. Которым стала второй матерью. Жайна и Жамиля.
Они приезжали ко мне. Но первые дни я почти ничего не помню. Я была не в себе. Я с трудом различала людей, лица расплывались, слова теряли смысл, разбиваясь о моё безразличие. Жайна держалась. Как-то старалась быть сильной, сцепив зубы, но я видела, как дрожат её губы, когда она отворачивалась.
А Жамиля... она совсем сдала. Ей и так было тяжело - она была беременна, и беременность давалась ей непросто. Ей нельзя было нервничать, нельзя было переживать. Но, глядя на меня, она мучилась, и с каждым днём таяла на глазах, словно это её, а не меня, разрывала чужая вина.
И я это видела. И чувствовала стыд. Едкий, обжигающий стыд, который был даже сильнее боли. Я хотела притвориться. Хотела показать, что мне не больно. Что мне всё равно. Что всё хорошо. Ради них. Ради неё. Но не могла. И эта невозможность съедала меня ещё сильнее.
Моя мама. Моя Жамиля. Самые близкие, самые любимые люди в моей жизни - страдали. Мучились. Так же, как и я.
Иногда по ночам, когда все засыпали, я выбегала на улицу. Просто так - в чём была: в тонком платье, босиком. Стояла под холодным ноябрьским небом, пытаясь дышать. В четырёх стенах воздух становился тяжёлым, густым, пропитанным моей болью. А там, на улице, в ледяной темноте, становилось чуть легче. Холод обжигал кожу, заставлял лёгкие судорожно хватать воздух - и на мгновение возвращал ощущение жизни, пусть даже такое болезненное.
Однажды я снова выбежала ночью. Не знаю, сколько стояла. Время потеряло смысл. Минуты, часы - всё смешалось в одну сплошную, тягучую черноту.
Дома заметили, что меня нет.
Мама, охваченная ужасом, выбежала на улицу. Я увидела её издалека - в ночном платье, с наспех накинутым пальто, которое развевалось на ветру. Она металась по двору, вглядываясь в темноту, ища меня. Потом заметила, подбежала, схватила и прижала к себе так сильно, что я едва могла дышать. И заплакала - громко, навзрыд, не сдерживаясь. Её тело сотрясалось от рыданий, и я чувствовала, как её слёзы капают мне на макушку.
- Что ты делаешь со мной?.. Что ты делаешь с нами?.. - повторяла она сквозь слёзы, вцепившись в меня мёртвой хваткой, будто боялась, что я растворюсь в воздухе. - Доченька, пожалуйста... не делай так больше. Если с тобой что-то случится - я не переживу...
- Я не знаю... - прошептала я, уткнувшись лицом в её плечо, вдыхая знакомый с детства запах. - Я правда не знаю, зачем я вышла.
Я хотела объяснить. Сказать: «Мама, я не специально. Я не хочу причинять тебе боль. Но это внутри меня... оно сильнее меня». Но слова застревали в горле и превращались в слёзы.
После той ночи мама стала спать у двери моей комнаты. Она просто положила матрас поперёк входа и ложилась там - так, чтобы, если я снова попытаюсь выйти, мне пришлось бы переступить через неё. Чтобы она проснулась. Чтобы остановила меня. Она жертвовала своим сном, своим покоем - ради меня. И от этого становилось ещё больнее.
Мне отчаянно хотелось, чтобы хоть что-то изменилось. Чтобы стало легче дышать. Легче жить. Любая физическая боль казалась бы спасением по сравнению с тем, что происходило внутри. Но ничего не происходило. День за днём, ночь за ночью я продолжала тонуть.
Я не помню, сколько это длилось. Дни слились в одну серую полосу, ночи - в бесконечную череду бессонницы и тревоги. В памяти осталась только та ночь. И мама - спящая у двери.
И всё же... постепенно, почти незаметно, я начала выходить из этого состояния. Очень медленно. По миллиметру. Как будто сквозь плотные тучи начали пробиваться тонкие лучи света. Однажды утром я сделала глубокий вдох - и не задохнулась от боли. Но до этого нужно было дожить. Пережить каждую ночь. Не сломаться окончательно. Научиться дышать заново.
Мама спала у двери. А я лежала в темноте, смотрела в потолок и считала минуты до рассвета. И ждала. Сама не зная чего. Просто ждала, что однажды станет легче.
---
Так прошли ноябрь и декабрь.
Пришёл январь.
Я вдруг заметила: холод словно выстужал боль внутри меня. Будто мороз вымывал её, притуплял, делал тише, замораживал острые края. И я стала всё чаще выходить во двор. Дышать этим ледяным воздухом, ловить ветер лицом, стоять, пока не начинало жечь кожу, пока пальцы не немели, а зубы не выбивали дробь.
Зима в тот год выдалась особенно суровой. Морозы стояли крепкие, ветер пробирал до костей. И в какой-то момент тело не выдержало. Я тяжело заболела. Пневмония. Проблемы с сердцем. Слова врачей звучали страшно - почти приговором. Я была на грани. Где-то совсем рядом с той чертой, за которой уже ничего нет.
Но, видно, моё время ещё не пришло.
Я осталась. Силы возвращались медленно. Очень медленно. И вместе с ними - будто сквозь густой туман - возвращалась я сама. Сознание прояснялось, чувства становились чётче. Я словно просыпалась после долгого, тяжёлого сна. После траура, в котором потеряла себя.
Я начала возвращаться к жизни. Но уже другой. Как склеенная ваза - та же форма, но уже с трещинами, которые никуда не исчезнут, поблёскивая золотом шрамов на солнце. Голос стал хриплым. Походка - тяжёлой. Одышка появлялась почти сразу. Тело напоминало мне о пережитом при каждом шаге.
Вот что принесло мне предательство.
И всё же, упав на самое дно, я упрямо начала подниматься. Почти умерев, я впервые по-настоящему поняла цену жизни. Любая жизнь бесценна. А свою - нужно беречь особенно. Так, как не бережёшь ничего в этом мире.
Раньше, будучи замужем за Тамерланом, я ставила семью на первое место. Жила ею, растворялась в ней, забывая о себе. И что в итоге? Он этого не оценил. Даже после предательства я продолжала не думать о себе. Снова отодвигала себя на второй план. И к чему это привело? К больному сердцу. К лёгким, которые уже никогда не станут прежними. К телу, которое теперь навсегда хранит следы той боли.
Я лежала в больнице - всё ещё слабая, всё ещё в тяжёлом состоянии. Но впервые за долгое время могла ясно думать. Белый потолок палаты, тишина, редкие шаги в коридоре - это было лучшее место для разговора с самой собой. И именно там я дала себе обещание: Тамерлан больше никогда не заставит меня плакать. Всё, что связано с ним - стало для меня запретом. Табу.
---
Весна. Как я долго ждала её.
Уже находясь в родительском доме, я часами сидела у окна и наблюдала за пробуждением природы. И мне казалось, что всё вокруг описывает моё состояние - шаг за шагом, день за днём. На улице становилось теплее, и внутри меня тоже понемногу разогревался тот ледяной ком, что сжимал сердце всю зиму. Трава пробивалась сквозь ещё холодную землю тонкими, острыми стрелками, деревья набухали почками, а потом и вовсе расцвели, одевшись в нежную зелёную дымку - словно это я сама, как птица Феникс, воскресала из пепла.
Конечно, я не стала той прежней Раяной, какой была до всего этого. Та девушка осталась где-то там, в прошлой жизни, в том доме, в тех двенадцати годах. Но я уже не была и тем умирающим человеком, что лежал пластом после того, как Тамерлан женился. Я научилась заново дышать. Заново есть. Заново улыбаться - сначала через силу, криво и натянуто, а потом и вправду, чувствуя, как губы сами растягиваются в ответ на солнечный луч или щебет птиц.
Самое удивительное - мне перестало быть больно произносить его имя. Однажды я поймала себя на мысли, что говорю «Тамерлан» и не чувствую ничего. Ни горечи, ни тоски, ни той раздирающей боли, что когда-то сворачивала меня в узел. Словно этого человека никогда и не было в моей жизни. Словно это был просто дурной сон - длиною больше двенадцати лет. И однажды я проснулась.
Жамиля и Жайна постоянно навещали меня. Приезжали по очереди, иногда вместе, с ночёвками. Часто Жайна брала с собой свою дочку, маленькую Хадижу, так как я очень по ней скучала. Мы пили чай, разговаривали, смотрели телевизор, бывало, просто молчали рядом, и это молчание было тёплым и целительным. Видя, что мне лучше, девочки заметно успокоились, но всё равно очень переживали за меня. Жамиля гладила меня по руке и прижималась к плечу, словно боялась отпустить, а Жайна пыталась шутить и рассказывать смешные истории про Хадиджу, которая росла не по дням, а по часам.
Мама... Она стала более молчаливой. Постоянно наблюдала за мной, словно боялась, что я вновь начну страдать или бредить из-за Тамерлана. Я видела этот взгляд - украдкой, через плечо, когда она думала, что я не замечу. Но я вела себя фактически как прежде, и мама понемногу успокаивалась. Наверное, материнское сердце - единственное, что способно чувствовать чужую боль острее своей.
От посторонних людей я узнала подробности. Те самые, что передаются шёпотом на кухнях, в магазинах, через соседей. Тамерлан женился на девушке по имени Маидат, которая была чуть старше Жайны и Жамили. Она жила в соседнем селе от Саясана - такое вот горькое совпадение, что совсем рядом. Познакомились они незадолго до моего ухода. Девушка из богатой семьи, с хорошим приданым, сразу приглянулась моему бывшему мужу. А тут и я, так удачно, «вовремя» ушла, освободив место. И вот, когда препятствий не осталось, влюблённые смогли наконец быть вместе.
Конечно, услышанное не приносило мне радости. Но лучше горькая правда, чем сладкая ложь, в которую пытаешься верить. Теперь я знала всё. И это знание, как ни странно, принесло облегчение. Не надо было больше гадать, додумывать, надеяться на призрачное. Всё встало на свои места.
Дальше мои родственники решали вопрос по поводу того, что имущество, которое мы нажили с мужем вместе за долгие годы, должно быть поделено пополам. Какую-то часть Тамерлан точно должен был вернуть мне. Папины родственники, как и мамины, советовали обратиться в муфтият. Мол, они знают, как правильно решить этот вопрос по Исламу и сколько Тамерлан должен мне вернуть. Ведь когда я ушла от него, фактически мы ничего из моих вещей не забрали. А семья Тамерлана и не пожелала сама мне всё вернуть. Мой товар, многие украшения из золота и серебра, моя одежда, обувь, мебель, техника... Это ведь не малый труд и не малое состояние. Даже холодильник, который подарила мне мама незадолго до моего развода - всё осталось там. И по разговорам, которые до нас дошли, Тамерлан не собирался мне ничего отдавать. А его мать уже распустила слухи, что я ничего не делала и всё это заработал её сын.
- Столько мой сын её содержал, кормил, одевал эту неблагодарную! Так ей ещё мало? Нужно из дома всё забрать! Не бывать такому! - эти слова жалили, как крапива, но уже не ранили глубоко.
Естественно, родственникам с моей стороны это не понравилось, и ситуация начала накаляться. И неизвестно, до чего всё могло дойти, но мой младший брат всё это неожиданно прекратил. В один из дней, когда все собрались в нашем доме и думали, что и как лучше сказать в муфтияте, Мовсар зашёл в комнату, как никогда серьёзный и задумчивый.
- Я хочу кое-что сказать, - неожиданно произнёс он, обведя всех взглядом.
- Что? - все с удивлением посмотрели на него.
- Так как я остаюсь в отцовском дворе, как принято у чеченцев, я после отца главный и ответственный за своих сестёр. Я обещаю, что моя сестра Раяна не будет в этом доме ни в чём нуждаться. Я обеспечу свою сестру самым необходимым, по воле Всевышнего. Но я категорически против того, чтобы ругаться с этими людьми, что-то требовать от них и тем более обращаться в муфтият. Мне стыдно, что всё это выйдет за пределы нашей семьи. Раз Тамерлан и его родственники не хотят ничего возвращать, то пусть оставят себе. Самый страшный суд - это суд Аллаха в Судный день, когда Он всех нас воскресит и мы предстанем перед Ним. И вот тогда Раяна возьмёт у них всё то, что они ей должны.
- Молодец! - с уважением послышалось в толпе.
Никто не стал спорить, чему я очень обрадовалась. Мне самой не хотелось всего этого: судов, разборок, дележа. И на этом решили. Вопрос был закрыт.
В ту весну я часто смотрела в окно. Там, за стеклом, цвела весна. Молодая зелень заливала двор, птицы заливались трелями, солнце грело всё сильнее, проникая лучами в самую душу. И мне вдруг отчаянно захотелось жить. По-настоящему. Не существовать, не выживать, не доживать - а жить. Дышать полной грудью. Смеяться. Любить. Быть счастливой - на радость тем, кто желал мне добра. Главное - ни за что и никогда больше не впускать в свой мир Тамерлана.
И вот, в миллионный раз пообещав себе жить дальше, я услышала, как загремел мой телефон. Увидев, кто мне звонит, я не могла в это поверить. На экране высветилось имя: Тамерлан.
Сердце пропустило удар, замерло на мгновение, а затем забилось где-то в горле. Я даже не задумываясь, на автомате, нажала на зелёную кнопку. И услышала то, что меньше всего ожидала услышать.
- Раяна, это ты? - его голос, такой знакомый и чужой одновременно, хриплый и взволнованный.
- Я... - мой голос дрогнул.
- Прости, прости! Я такой дурак! Что я натворил! Ты слышишь меня?
- Да, на слух пока не жалуюсь, - от шока я даже смогла пошутить, хотя внутри всё сжалось в тугой комок.
- Мне не нужен от неё сын, которого она ждет. И она не нужна! Что я натворил?! Вернись, прошу, вернись! - его слова падали в телефонную трубку тяжёлыми, отчаянными камнями, разбивая вдребезги всё то хрупкое спокойствие, которое я с таким трудом выстроила за эти месяцы.
Я смотрела в окно на цветущую весну, сжимая телефон в дрожащей руке, и мир вокруг снова начал терять краски. Весь мой барьер, который я так отчаянно сооружала вокруг себя, рухнул за один миг.
Она ждет сына.
Она ждет сына.
Она ждет сына.