33.
С первой же секунды, как я приехала в Саясан, в отчий дом, в глубине души всё ещё теплилась надежда. Глупая, наивная, совершенно иррациональная - но она жила там, в самом уголке разбитого сердца, согревая его призрачным теплом. Я ждала, что Тамерлан позвонит. Что ему не всё равно. Что он начнёт расспрашивать, где я, волноваться, искать. А когда узнает причину моего "побега" - начнёт объяснять, оправдываться, просить вернуться. Может, даже каяться.
Мама и сёстры суетились вокруг меня, словно наседки вокруг цыплёнка. Они приготовили мой любимый борщ - наваристый, с мясом, со сметаной - и накормили обедом, но я едва притронулась к еде. Кусок в горло не лез, хоть ты тресни. Сёстры пытались заводить разговоры, отвлечь меня от тяжёлых мыслей, но я отвечала односложно, где-то там, далеко, в своих думах. Братья, приехавшие с нами, вскоре разошлись по своим делам, отца ещё не было - он гостил у старого друга в соседнем селе.
Так как сёстры были замужем, им пришлось вернуться в свои семьи, и остались мы с мамой вдвоём. В родительском доме стало тихо, только дождь всё так же монотонно стучал по стеклу, выстукивая какую-то печальную, бесконечную мелодию.
Когда мама после обеда задремала, утомлённая переживаниями, я ушла в свою старую комнату - ту самую, где прошло моё детство, где я мечтала о будущем, где, наивная девчонка, представляла себе идеального мужа и счастливую семью. Села на кровать, уставилась на телефон. Он молчал. Десять минут. Двадцать. Тридцать. Я смотрела на тёмный экран и не заметила, как сама уснула - беспокойным, тяжёлым сном, полным обрывков кошмаров.
Разбудил меня звонок. Телефон ожил, когда за окном уже начало темнеть. Я подскочила, схватила мобильник дрожащими руками. Экран вспыхнул, высветив знакомое имя - «Тамерлан». Сердце пропустило удар, а потом забилось часто-часто, как птица в клетке, почуявшая опасность.
Я глубоко вздохнула, пытаясь унять дрожь, и нажала на кнопку ответа.
- Алло, Раяна, ты где? - голос мужа звучал раздражённо, нетерпеливо. Ни капли тревоги, ни капли беспокойства - только холодное недоумение и нотка недовольства. - Я не против, когда ты идёшь к кому-то в гости, но можно же предупредить.
- Дома, - ответила я коротко.
- Дома? - переспросил он, и в голосе послышалась насмешка. - Я дома, а тебя тут нет.
- В Саясане я.
- Что? - опешил он. - Что ты там делаешь?
- Теперь я тут живу.
Пауза. Длинная, тяжёлая. Я почти физически ощущала, как Тамерлан переваривает эту информацию, как закипает внутри, как злость поднимается откуда-то из глубины.
- Ты не там живёшь, - наконец произнёс он тоном, каким объясняют ребёнку прописные истины. - Ты живёшь в Джалке. Уже больше десяти лет...
- Двенадцать, - машинально поправила я.
Двенадцать. В январе должно было исполниться двенадцать лет, как я стала его женой. Двенадцать лет жизни. Даже не верилось, что столько времени прошло - словно вчера всё началось.
- Тем более! - рявкнул он. - А теперь решила там жить? Неожиданно!
- Да, решила жить тут, - ответила я, стараясь, чтобы голос звучал как можно спокойнее. Хотя внутри всё кипело, бурлило, разрывалось на части.
- То есть ты ушла от меня? - В его голосе появились стальные нотки.
- Да, ушла.
- Почему? Что я такого сделал?
- Ты сам знаешь, что ты сделал, - выдохнула я, чувствуя, как к горлу подступает противный, горький ком. - Ты нарушил клятву. Ты нарушил обещание. Ты обманывал меня. Этого недостаточно?
- Я ничего такого не делаю, из-за чего бы ты ушла, - отрезал Тамерлан, и в голосе зазвенела злость, которую он пытался, но уже не мог сдерживать. - У тебя есть дом. Тебя никто не выгонял. Ты сама это решила, не спросив меня, и уехала.
- Мне не нравится, как ты стал относиться ко мне в последнее время, - проговорила я, и голос мой дрогнул, срываясь на хрип. - Мне не нравится жить с человеком, который меня обманывает. Неужели непонятно?
- Хорошо, - холодно произнёс он. - Ты сама это решила. Хорошо.
- Я сама это решила, - повторила я, чувствуя, как слёзы обжигают глаза. Я боролась с ними из последних сил, чтобы не разреветься в трубку, не показать ему свою слабость.
- Всего хорошего, - проговорил Тамерлан.
- И тебе... - только и успела выдохнуть я, как в ушах раздались короткие гудки. Он положил трубку. Первым. Даже не дав мне закончить.
Я замерла, глядя на потухший экран телефона. В комнате было темно, только уличный фонарь бросал бледные отблески на стену. И в этой тишине, в этом мраке до меня вдруг дошло то, от чего сердце сжалось в последний раз - окончательно, бесповоротно.
Мне показалось, к своему ужасу, что мой муж испытал облегчение. Облегчение оттого, что я не вернусь домой. Точнее, в его дом. Словно камень с души свалился. Словно я была обузой, от которой он наконец-то избавился.
Слёзы, которые я сдерживала весь разговор, хлынули потоком. Я уткнулась лицом в подушку, чтобы никто не услышал, и дала им волю. Плакала я долго, пока не кончились силы. В тот момент я поняла одну простую и страшную вещь: всё кончено.
Двенадцать лет жизни. Двенадцать лет заботы, любви, надежд. Двенадцать лет, которые я подарила этому человеку, его дочерям, его дому. И всё, что я получила взамен - короткие гудки в трубке и облегчение в голосе.
За окном всё так же моросил дождь. Конец октября, холодный и бесконечный месяц. И мне казалось, что он будет идти вечно. Как и моя боль.
---
На следующее утро я проснулась оттого, что телефон снова завибрировал. Спросонья схватила его, надеясь... На что? На то, что ночью Тамерлан одумался? Что понял, какую глупость совершил?
Но на экране высветилось имя Жайны.
Я слегка удивилась, что Жамиля не первая. Обычно младшая падчерица была более эмоциональной, более порывистой. Но, видимо, старшая взяла инициативу в свои руки.
- Мама! - как только я взяла трубку, услышала я её голос - явно охрипший, сдавленный, словно она проплакала всю ночь. - Что такое папа говорит? Почему ты ушла? Как же так?!
Впервые в жизни старшая падчерица назвала меня мамой. До этого она всегда обращалась ко мне по имени - не со зла, просто так сложилось. А тут это слово вырвалось само, и в нём было столько отчаяния, столько боли, столько всего того, что чувствовала и я сама.
И тут я вспомнила. Вспомнила, что есть ещё два человека, для которых всё это - не просто мой уход, а огромная, разрывающая душу трагедия. Мои девочки. Мои падчерицы. Которых я растила, которым отдавала своё тепло, свою заботу, свою любовь.
Жайна не выдержала и разрыдалась в трубку. А у меня сердце готово было остановиться от этих звуков.
- Не плачь, пожалуйста, - проговорила я с трудом, чувствуя, как слёзы снова подступают к глазам. - Мне и так плохо.
- Я прошу тебя, мама, вернись, - глотая слёзы, отчаянно умоляла меня Жайна. - Знаю, отец не идеальный. Но без тебя... Жамиля вообще в истерике... А я... А я...
И снова рыдания. Безутешные, горькие, разрывающие душу.
В этот момент в комнату зашли мама и моя старшая сестра Айна. Увидев меня в таком состоянии, Айна в гневе метнулась ко мне, выхватила телефон, но, увидев на экране имя Жайны, сразу успокоилась. Я поняла, что она подумала - что это Тамерлан, и уже мысленно приготовилась высказать ему всё, что о нём думает.
- Жайна, добрый день! - поприветствовала она падчерицу, стараясь говорить ровно. - Потом Раяна тебе позвонит. Ей надо успокоиться.
И, не дожидаясь ответа, отключила разговор, положив трубку на стол.
Мама села рядом, обняла меня крепко, прижала к себе.
- Несчастный мой ребёнок! - гладила она меня по голове, словно мне было пять лет и я разбила коленку. - Пусть Всевышний облегчит твою боль.
Я хотела улыбнуться, хотела сказать, что всё нормально, что не надо обо мне беспокоиться. Но не могла. Слова застревали в горле. И было вдвойне больно оттого, что самому лучшему человеку в моей жизни приходится переживать мою боль.
Немного успокоившись, я отправилась в ванную. Умылась ледяной водой, посмотрела на себя в зеркало - глаза опухшие, красные, лицо бледное. Чужая женщина смотрела на меня оттуда. Мы сели за завтрак. Айна, старшая сестра, сама пожарила яйца, нарезала хлеб, налила чай. Даже сахар сама мне добавила в горячий напиток, словно я была ребёнком, не способным позаботиться о себе.
Не успели мы позавтракать, как в дверь громко постучали. Мама пошла открывать, и едва она отворила дверь, я услышала знакомый голос:
- Если бы мы её не привезли, она бы с ума сошла!
И через пару секунд в комнату ворвалась Жамиля. Бледная, худая, с такой болью в глазах, что я на мгновение забыла о своей собственной боли. Вместо неё пришёл стыд - жгучий, пронзительный стыд оттого, что я причинила этой девочке такое страдание.
- Мама! - бросилась она ко мне, обнимая, прижимаясь всем телом. - Мама, я... Ты... Ох, ненавижу его!
Она чуть ли не упала в мои объятия. Я прижала её к себе, и слёзы снова хлынули из глаз. Я гладила её по спине, по волосам, чувствуя, как дрожит её худенькое тело.
И в этот момент я поняла, что уже жалею о своём уходе. Не потому, что хотела вернуться к Тамерлану. А потому, что заставила так переживать Жамилю. Ведь она ждёт ребёнка. Она и так настрадалась от токсикоза, от больницы, от страха за малыша. А теперь ещё и это.
Я думала только о себе. О своей боли, о своём предательстве, о своей разбитой жизни. И совсем забыла о тех, для кого я тоже - часть жизни, часть семьи, часть сердца.
- Прости меня, девочка моя, - шептала я, целуя её в макушку. - Прости, что заставила тебя страдать.
- Ты не уходи от нас, мама, - всхлипывала Жамиля, поднимая на меня заплаканные глаза. - Пожалуйста. Папа... папа пусть как хочет, но ты не уходи от нас. Я тебя так люблю! Больше, чем кого-либо в этом мире!
И я молчала, потому что не знала, что ответить. Не знала, как быть. Не знала, что делать дальше.
А за окном всё так же моросил дождь. Октябрьский, холодный, бесконечный.
Только сейчас я заметила свекровь Жамили. Женщина стояла в дверях, прислонившись к косяку, и вытирала слёзы с глаз. Она явно переживала всю эту ситуацию как свою личную боль - не как чужую драму, а как боль за свою невестку, за мою девочку, которую успела полюбить как родную. И в тот момент я испытала неожиданное, почти физическое облегчение: моя падчерица в надёжных руках. О ней есть кому позаботиться.
---
Наступил ноябрь. А дождь не прекращался - лил и лил, холодный, бесконечный, словно небеса разверзлись и забыли закрыться. И мои слёзы не прекращались тоже. Казалось, я соревнуюсь с небом - кто дольше продержится в таком состоянии. Кто кого переплачет.
Жамиля и Жайна звонили постоянно. Каждый день. По нескольку раз. Я уже взяла себя в руки - хотя бы для того, чтобы не показывать им свою боль. Нельзя было грузить их своим горем, они и так страдали. Я утешала их как могла, говорила, что люблю их по-прежнему, что они навсегда мои девочки, что наша связь не зависит от их отца.
Но когда они начинали уговаривать меня вернуться, я мягко, но твёрдо повторяла: к вашему отцу я не вернусь. Простите.
Хотя сама... Сама я ждала. Ждала так, что сердце замирало при каждом звонке телефона. Ждала, что Тамерлан приедет. Что увидит пустой дом, поймёт, натворил дел, и рванёт за мной в Саясан. Ждала его звонка, его шагов за дверью, его голоса. Надеялась. Глупо, отчаянно, безнадёжно надеялась.
Но он пропал. Растворился. Исчез, словно меня никогда и не было в его жизни.
Родители, сёстры и братья окружили меня такой заботой, такой любовью, что мне становилось стыдно за свою боль. Они баловали меня сладостями, не позволяли ничего делать по дому - да я и не в состоянии была, руки не слушались. Они возили меня то к одним родственникам, то к другим, лишь бы отвлечь. Старший брат, все три сестры - у каждого своя семья, свои заботы, но они по очереди забирали меня к себе, надеясь, что постоянная смена обстановки поможет. Что новые лица, новые разговоры вытеснят из головы старую боль.
Я не сопротивлялась. Ездила, сидела, разговаривала, даже улыбалась. Уже не плакала при людях - только ночью, в подушку, чтобы никто не слышал. Но внутри... Внутри всё сгорело дотла. Осталось только пепелище и тишина.
Две недели прошло. Две недели я жила в этом странном состоянии между надеждой и отчаянием. А потом мой мир рухнул окончательно.
Я услышала шум во дворе - подъехала машина, потом ещё одна. Узнала голоса всех трёх сестёр. Они о чём-то тревожно переговаривались с мамой прямо на улице, голоса были приглушёнными, но в них чувствовалось напряжение, какая-то тяжёлая, нехорошая новость.
Я замерла, прислушиваясь. Сердце забилось где-то в горле.
Дверь открылась, и они вошли в дом. Все трое. И мама. Лица у всех были такие, что я сразу поняла - случилось что-то страшное.
- Раяна, - Айша шагнула вперёд и остановилась. Она была бледная как смерть, голос звучал чужо, не её. - Если не мы скажем тебе, ты всё равно это узнаешь. Мама, ты скажи...
Она замолчала, не в силах продолжать. Видно было, что слова застревают в горле, что она не может их произнести.
Мама медленно опустилась на стул, покачала головой, словно пытаясь отогнать страшные мысли, и вдруг спрятала лицо в ладонях. Плечи её вздрогнули.
Фатима и Айна переглянулись. В их глазах стояли слёзы.
- Что случилось? - выдохнула я, чувствуя, как холодеет внутри.
- Сядь на диван, - велела Айна. Голос её был твёрдым, но дрожал.
- Я не хочу. Я постою. - я не могла сидеть. Ноги и так еле держали, если сяду - вообще не встану.
- Ладно, - Фатима вышла вперёд, взяла меня за руку. Посмотрела прямо в глаза. И я поняла - сейчас прозвучит приговор. - Раяна... Тамерлан женился. Сегодня... сегодня её привезли. В ваш дом.
Я почувствовала, как земля уходит из-под ног.
Слова сестры долетали до меня словно сквозь вату, словно издалека. Женился. Сегодня. В ваш дом. В МОЙ дом. В дом, который я строила, который убирала, в котором каждую вещь выбирала с любовью. В дом, где прошли двенадцать лет моей жизни.
Голова закружилась, стены поплыли, пошли ходуном. К горлу подступила тошнота, резкая, удушающая. Дышать стало невозможно - каждый вдох обжигал лёгкие, словно я вдыхала не воздух, а раскалённый огонь. Боль в груди была такой острой, такой невыносимой, что мне показалось - сердце сейчас разорвётся.
Пол под ногами поплыл, как вода. Я попыталась ухватиться за воздух, но руки встретили пустоту. Потеряв устойчивость, я рухнула вниз, в чёрную бездну.
Последнее, что я услышала - испуганные крики сестёр, мамин вскрик. А потом - тишина.
---
Очнулась я на диване. Надо мной склонились испуганные лица мамы и сестёр. Кто-то держал мою руку, кто-то подносил к лицу нашатырь. В висках стучало, перед глазами всё плыло, но мысль - страшная, ледяная, неминуемая - уже вгрызлась в сознание и не отпускала.
Две недели.
Двух недель хватило моему мужу, чтобы найти новую жену, привезти её в дом, начать новую жизнь.
Две недели - и меня заменили. Словно и не было двенадцати лет. Словно я была временной, необязательной, пустым местом.
Слёз не было. Внутри образовалась пустота - холодная, звенящая, бескрайняя. Всё кончено. Окончательно и бесповоротно.
Я закрыла глаза и провалилась в спасительное забытьё, надеясь, что, когда проснусь, этот кошмар окажется просто сном.
Но я знала - это не сон. Это моя новая реальность.