28.
Свадебная суета оказалась спасительным щитом, отгораживавшим меня от леденящей бездны внутри. Приготовления, списки гостей, выбор меню - что подать, как красивее украсить столы, какой подарок преподнести родителям жениха - всё это требовало безостаточного внимания. Каждая мелкая задача была крючком, цеплявшимся за реальность и не дававшим сорваться в пустоту.
Но стоило Тамерлану выйти из дома под предлогом «дел», как щит тут же рушился. Мозг начинал свою работу: «Он идёт к ней. Сидит в том самом кафе. Смеётся. А может, Мадина - не единственная? И таких девушек у него полно... »
Эта мысль пронзала, как ледяная игла.
Сколько их было за эти годы? Сколько раз я, наивная, верила в его «рабочие встречи» и «неотложные дела»? Сколько лет моя жизнь, наш общий дом, любовь к дочерям - всё это покоилось на фундаменте лжи? Я выдала замуж старшую, теперь выдаю младшую... И что потом? Пустой, тихий дом, в котором останусь только я - и призрак чужой женщины, чьи советы он слушал, чей торт ел с таким удовольствием. Я мечтала о спокойной, мудрой осени жизни, когда мы с мужем, вырастив детей, наконец будем принадлежать только друг другу. А получила... что? Пустоту и предательство, которое тихой сапой подточило всё, что я считала нерушимым.
Но суета, к счастью, не давала надолго погрузиться в этот водоворот. Дом наполнился гостями, женщинами и девушками нашей семьи - по обычаю, мужчины со стороны невесты у чеченцев на свадьбы не присутствуют. Их весёлый, многоголосый гомон, ароматы готовящихся угощений, шелест нарядов - всё это создавало плотную, шумную завесу. Тамерлан уехал к брату, как и полагается в такие дни. Он не звонил. Не писал. И я, конечно, не писала первой. Между нами повисло тяжёлое, невысказанное молчание.
Жамиля, поглощённая собственным, светлым волнением перед главным событием её жизни, к счастью, не замечала тени на моём лице. Жайня, разрываясь между заботами о Хадидже и помощью по хозяйству, тоже была занята. Единственным человеком, чей зоркий материнский глаз увидел сквозь всю эту мишуру мою боль, была моя мама.
За день до свадьбы, выпала редкая минута тишины. Мы остались одни в комнате, перебирая сложенное в стопки постиранные вещи. Мама подсела ко мне поближе, положила свою тёплую руку поверх моей холодной.
- Раяна, - сказала она тихо, но твёрдо. - Что у тебя случилось? Глаза как у раненой птицы.
- Мама, всё хорошо, просто устала, - попыталась я отвернуться, но её взгляд не отпускал.
- Не рассказывай мне сказок. Я же мать. Я вижу, когда моему ребёнку больно. Что-то не так у вас с Тамерланом?
Моё сердце упало. Я глубоко вздохнула, лихорадочно соображая, что сказать, как отвести подозрения, чтобы не омрачать и её радость. И, словно по волшебству, в комнату с шумом и смехом вошли родственницы Тамерлана с очередными вопросами по завтрашнему дню.
Разговор прервался. Но мама, вставая, наклонилась ко мне и тихо, но так, что каждое слово врезалось в память, прошептала на ухо:
- Мы с тобой потом поговорим. И смотри - не смей мне врать.
Я лишь молча кивнула, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Когда она вышла вслед за гостями, я осталась одна посреди комнаты, заваленной свадебными принадлежностями. И снова эта лихорадочная, изматывающая мысль: «Что же я ей скажу?»
Признаться - значит обрушить на неё своё горе, сделать соучастницей этого краха. Солгать - значит предать тот немой, но пронзительный диалог взглядов, что только что состоялся между нами. А завтра - свадьба. И нужно улыбаться.
Поздно вечером, когда в доме наконец воцарилась усталая, но счастливая тишина, ко мне в комнату на цыпочках вошли Жамиля и Жайна. В руках у них были подарки: одна держала большой, нарядный пакет, другая - небольшую изящную шкатулку из тёмного дерева. Свет от ночника выхватывал их улыбающиеся, чуть смущённые лица.
- Мама, - тихо начала Жайна. - У нас для тебя кое-что есть. Небольшой подарок.
Она протянула мне пакет, в котором угадывалось что-то мягкое и объёмное. А Жамиля, словно вручая самое дорогое сокровище, положила мне в ладонь прохладную, гладкую шкатулку. Я сразу поняла - это украшение. Сердце ёкнуло от предвкушения.
- Да? И что же это? - заволновалась я, ощущая, как по щекам разливается тепло.
Сначала я открыла шкатулку. Защёлка тихо щёлкнула, и я обомлела. На бархатном ложе лежала пара серёг - изящные, невесомые, с камнями, которые даже при тусклом свете вспыхивали холодным, чистым блеском. Это были явно бриллианты.
- Ого! - вырвалось у меня. - Это... мне? Но это же безумно дорого...
- Безумно дорого, - подтвердила Жайна, и в её глазах задорно блеснула искорка. - Пришлось даже Жамиле почку на чёрном рынке продать.
- Мама, для тебя ничего не жалко, - Жамиля сказала это так искренне, так просто, что у меня перехватило дыхание. - Это золото и бриллианты. Ты помнишь, я однажды говорила? Ты заслуживаешь все сокровища мира.
- Спасибо, - прошептала я, и голос дрогнул. Я залюбовалась игрой света в гранях камней, которые ловили и преломляли каждый лучик, рассыпая по комнате крошечные радужные зайчики. Это была не просто драгоценность. Это была материализованная любовь.
- Теперь загляни в пакет, - мягко напомнила Жайна, кивая на свёрток. - Там кое-что не менее интересное.
- Ага, - я с лёгкой улыбкой взглянула на неё. - Это, значит, ты уже свою почку продала?
- Что ни сделаешь, чтобы мачеха стала добрее, - парировала она, и мы все тихо рассмеялись.
Развязав шелковые ленты, я осторожно вытащила из пакета ткань. Это было платье. Не просто наряд, а настоящее произведение - из плотного, струящегося шёлка тёмно-вишнёвого, почти бордового цвета. Рукава и горловина были отделаны тончайшим чёрным кружевом, которое делало его одновременно строгим и невероятно женственным. К нему же шёл платок из воздушной, молочного оттенка шелка, который идеально дополнял ансамбль.
- Чтобы наша мамочка завтра на моей свадьбе была самой красивой, - сказала Жамиля, глядя на меня с такой нежностью, что в горле снова встал ком.
- Спасибо, девочки мои, - отложив подарки в сторону, я крепко, изо всех сил обняла их, прижав к себе. - Мои дорогие, самые лучшие доченьки. Я так вас люблю.
- И мы тебя любим больше, чем кого-либо в этом мире, - тут же ответила Жамиля, уткнувшись лицом мне в плечо.
- Раяна, - тихо, но очень внятно произнесла Жайна, и я почувствовала, как её плечи слегка вздрогнули. - Спасибо тебе за всё. Хвала Всевышнему, что папа женился именно на тебе. Он тогда подарил нам самое главное.
И вот тогда они хлынули. Слёзы, которые я сдерживала весь этот долгий, невыносимо счастливый и одновременно мучительный день. Они потекли сами собой, тихие и горячие, оставляя влажные следы на щеках. К счастью, девочки не поняли их истинную причину - они приняли эти слёзы за слезы радости, умиления, переполненного сердца. И поэтому я даже не пыталась их прятать. Я просто сидела, обняв своих неродных по крови, но родных по духу дочерей, и плакала. Плакала от их бесценной любви - и от горькой мысли, которая пронзила меня, как нож: «Вот что Тамерлан забыл. Забыл это сокровище - настоящую семью, эту любовь, всё, что мы с девочками построили в этом доме».
- - -
Свадьба прошла великолепно, даже лучше, чем я могла представить. Несмотря на то, что каждый вздох отдавался тихой болью под рёбрами, а улыбка требовала невероятных усилий, я полностью отдала себя этому дню. Моей единственной целью было сделать так, чтобы Жамиля чувствовала себя самой сияющей и счастливой невестой на свете. Чтобы в её памяти этот день остался безупречным, лишённым даже тени материнского горя.
С утра, как полагается, невеста в сопровождении сестры отправилась в салон - готовить себя к главному событию. В доме стало тише. Приехала свекровь Жайны с золовкой - женщины приятные, спокойные, они с радостью взяли на себя заботу о Хадидже, ахая и умиляясь над малышкой. Их присутствие было неформальным, тёплым, и это немного согревало душу.
Пока девушки отсутствовали, молодые невестки, соседки и мои сёстры превратили дом в неузнаваемый уголок. Столы ломились от угощений: традиционные чеченские блюда, свежая выпечка, фрукты, сладости. Всё было украшено с любовью и тщанием - лёгкие ткани, цветы, сверкающая посуда. Каждая деталь должна была говорить о радости.
Ближе к обеду вернулись Жамиля с Жайной. И замерло на мгновение даже моё израненное сердце. Они выглядели... неземно. Лёгкий, но искусно выполненный макияж не утяжелял, а лишь подчёркивал их природную красоту, делал глаза огромными и сияющими. Волосы были уложены в изящные, но не вычурные причёски. Я не могла налюбоваться на своих падчериц - таких взрослых, таких прекрасных, таких дорогих.
Счастливые, возбуждённые, они поспешили переодеться: Жайна - в нарядное вечернее платье, Жамиля - в своё главное сокровище, свадебное платье. Оно было таким, как она и мечтала: воздушным, элегантным, делающим её похожей на ожившую диснеевскую принцессу. На её лице сияла такая чистая, беззаботная радость, что я на миг забыла о собственной боли.
Затем мы усадили девушек за стол - им нужно было подкрепиться перед долгим и волнующим днём. К моему удивлению и материнскому облегчению, обе поели очень хорошо, с аппетитом, смеясь и делясь впечатлениями от салона. Их обыденная, мирная беседа за столом была самым лучшим украшением этого утра.
И едва они успели закончить, как во двор, точно по расписанию, начали подъезжать машины. Приехали гости из Ножаюрта (дома жениха) - многочисленные родственники, чтобы забрать невесту. Дом снова наполнился веселым, праздничным гомоном, смехом, звонкими поздравлениями.
Я вдохнула поглубже, расправила плечи и снова натянула на лицо свою самую счастливую улыбку. Праздник, ради моей девочки, продолжался. Новый наряд сидел на мне идеально, придавая уверенности. А серьги с бриллиантами, переливающиеся при каждом движении, сразу привлекли всеобщее внимание. Женщины окружили меня, восхищенно ахая, трогая мочки ушей и спрашивая, где падчерицы нашли такую красоту. Лишь моя свекровь промолчала, но по её колючему, оценивающему взгляду я поняла - эта щедрость ей не понравилась. В её молчании читалось неодобрение, будто я была недостойна таких подарков.
Настал кульминационный момент - проводы невесты. С ней должны были поехать две сестры Тамерлана, Жайна и несколько её близких подруг. Дом наполнился прощальными напутствиями, смехом, сквозь который пробивалась лёгкая грусть.
И тут Жамиля, прежде чем сделать шаг за порог, развернулась и бросилась ко мне, крепко обняв так, что у меня перехватило дыхание. К моему ужасу, её тело затряслось от беззвучных рыданий.
- Ты чего? - испугалась я, сама из последних сил сжимая веки, чтобы не расплакаться. - Это же твой день, моя хорошая. Мы же не навсегда прощаемся. Ты будешь приезжать, я буду к тебе приезжать. Обязательно.
- А ко мне ты что-то не приезжала, - попыталась разрядить обстановку Жайна, но в её голосе тоже слышалась дрожь. - Всегда знала, что Жамилю ты больше любишь...
- Честно будешь? - прошептала Жамиля, заглядывая мне прямо в глаза и игнорируя шутку сестры. В её взгляде была не просто грусть расставания, а какая-то тревожная, пронзительная серьёзность.
- Обещаю! - заверила я её, осторожно промакивая её слезы и свои предательски навернувшиеся краем чистого носового платка. - Если твой муж посмеет тебя не пускать, я сама буду к вам ездить так часто, что он забудет, как ты выглядела одна. Тогда посмотрим.
- Ладно, - сквозь слезы на её лице пробилась слабая, но настоящая улыбка. - Ты обещала! Помни это...
- Всё, записала в голове навсегда, - я ещё раз изо всех сил прижала её к себе. - Вперёд, вам пора!
- Видите, мачеха гонит бедных падчериц из родного дома, - с преувеличенной драматичностью закатила глаза Жайна, и вокруг снова раздался нервный, облегчающий смех.
Все по очереди стали обнимать невесту. Но прежде чем окончательно уйти, Жамиля снова обвила меня руками, прижалась щекой к моей и тихо, так, чтобы слышала только я, прошептала прямо в ухо:
- Я чувствую, что у тебя что-то не так. Я не слепая. Я не новую семью боюсь... Я боюсь оставлять вас... Если папа тебя обидит... он мне не нужен. Обидел тебя - значит, обидел меня. Я никогда этого ему не прощу. Ты для меня самый дорогой человек. Помни это.
Её слова прозвучали не как эмоциональный порыв, а как холодная, четкая клятва. Они эхом пронеслись у меня в голове, леденя душу. Затем она отстранилась, улыбнулась мне своей самой сияющей, невестской улыбкой, повернулась и твёрдым, решительным шагом пошла к машине - в свою новую жизнь.
А у меня сердце сжалось такой острой, физической болью, что на мгновение потемнело в глазах, и я едва удержалась на ногах. Не такими словами, не с такой тяжестью в душе должна невеста покидать отчий дом. Моя девочка уезжала не просто в новую семью. Она уезжала, унося с собой мою боль, как свою собственную, и оставляя мне на хранение свою тревогу. И в этот момент я поняла, что моё молчание, моя попытка всё скрыть, возможно, были ошибкой. Самое страшное, что может быть для матери, - это когда твой ребёнок начинает защищать тебя ценой собственного счастья.