23.
Глава 23.
Я особо не помню, как в тот день мы с Аминой добрались до дома. Хорошо, что рядом была подруга — как путеводная звезда в кромешной тьме, которая не дала мне окончательно сбиться с пути. Видя мое окаменевшее состояние, она взяла все в свои руки: довела до остановки, усадила в маршрутку, потом в центре Гудермеса поймала такси и почти втолкнула меня в салон. Все это время я сидела молча, прижавшись лбом к холодному, слегка дрожащему стеклу. Сердце бешено колотилось, будто пыталось вырваться из грудной клетки, отбивая в висках тревожную дробь. Дышать было тяжело, воздух словно стал густым и вязким, как сироп. В голове крутилась тысяча мыслей, и все они сталкивались, спутывались, рождая новые и новые жуткие картины, пока не превратились в один сплошной, болезненный, невыносимый клубок. Ощущение было такое, будто у тебя не просто выбили из-под ног землю, а разом разрушили весь твой мир, лишив основы, отняв главный смысл всего существования. Это невозможно передать словами — только леденящий холод внутри, всепоглощающая пустота и предательская дрожь в коленях, от которой я бессильно стискивала пальцы.
Но стоило такси свернуть на знакомую улицу и подъехать к нашему дому в Джалке, как мой затуманенный взгляд машинально выхватил чужую машину, стоящую у ворот. Небольшой, темно-синий седан, которого я раньше никогда не видела. Мы вышли с подругой, я механически отсчитала купюры водителю, и он уехал, оставив нас в тишине сельской улицы. В машине никого не было — я убедилась в этом, когда подошла ближе и заглянула в пустой, холодный салон.
— Это кто? — удивленно спросила Амина, оглядывая незнакомый автомобиль с городскими номерами. Её голос прозвучал как будто издалека.
— Без понятия, — пробормотала я, и эта маленькая бытовая загадка странным образом заставила меня чуть-чуть прийти в себя, переключив с собственной душевной боли на простое человеческое недоумение. — Зайдешь со мной в дом?
— Конечно! — Амина решительно, будто готовясь не к визиту, а к обороне, первая вошла во двор, распахнув калитку.
Каково же было мое изумление, когда в прихожей, скинув обувь, я услышала из гостиной женские голоса и звонкий смех. Зайдя внутрь, я застала свекровь и двух совершенно незнакомых женщин. Обе — лет сорока, приблизительно одного возраста, но разной комплектации: одна — полная, дородная, с круглым добрым лицом и тёплой улыбкой, вторая — худая, подвижная, с живыми, быстрыми глазами и острыми скулами. И при этом черты лица у них были очень похожи — сразу видно, родные сестры.
Падчериц в гостиной не было. Скорее всего, они сидели в своих комнатах. Но почему не вышли к гостям? Вопрос повис в воздухе, отягощённый тишиной с той стороны, где находились комнаты девушек. А свекровь с двумя женщинами сидели в гостиной на диване и, смеясь, о чём-то весело и оживлённо разговаривали, как старые добрые знакомые. На журнальном столике стояли пустые чашки из тонкого фарфора, пара тарелок с остатками домашней пирога и разных конфет — видно, гости здесь уже успели не только перекусить, но и почувствовать себя как дома.
— Добрый день! — поприветствовала я их, сдержанно кивнув и не скрывая удивления и усталости, которая легла на мои плечи тяжёлым плащом.
Я зашла в комнату вместе с Аминой, которая осталась чуть позади, прислонившись к дверному косяку, её наблюдательный взгляд скользил по гостьям.
— Добрый, добрый, Раяна! Наконец-то мы тебя увидели! — оживлённо проговорила полная женщина, первая поднимаясь навстречу с лёгким шуршанием платья.
Обе гостьи встали и обняли меня по очереди, а затем и Амину, с показной теплотой и каким-то фамильярным простодушием, как будто мы были давно знакомы.
— Вот она какая, наша благодетельница! Та самая, что вырастила Жамилю, — улыбнулась худая женщина, с нескрываемым любопытством разглядывая меня с ног до головы. — Мы столько о тебе слышали от Бекхана.
Я всё ещё никак не могла понять, кто эти женщины и откуда они взялись. Похоже, свекровь была с ними в полном согласии и союзе.
"Бекхан... Кажется, это тот самый парень, с которым Жамиля общается..." — медленно, сквозь туман в голове, что-то начало доходить до моего сознания, и это осознание принесло с собой новую, щемящую тревогу.
— Надеюсь, только хорошее? — немного занервничала я, чувствуя, как в горле пересыхает.
— Да, да, только хорошее! — подхватила худая женщина, её лицо расплылось в широкой, радушной улыбке, но глаза оставались внимательными и оценивающими. — Очень хорошее! Жамиля столько о тебе рассказывала нашему племяннику... Ну, Бекхану... Он просто в восторге от твоей заботы. Пусть Всевышний вознаградит тебя за каждое добро, которое ты сделала этим двум девочкам.
— Амин, — торжественно произнесла свекровь и перевела взгляд с гостей на меня. В её глазах появился деловой, серьёзный блеск, который я знала слишком хорошо. — Это, знаешь, кто? — кивнула она в сторону сестёр с видом хозяина положения. — Это тёти того самого парня, с кем общается наша Жамиля. Родные тёти со стороны отца.
Мы с Аминой переглянулись. В моей душе, ещё не остывшей от утреннего ледяного шока, начало подниматься новое, тревожное волнение, будто нарастающий шторм.
— Мы приехали к вам аж с Нажюрта, — объяснила худая тётя, с лёгкой гордостью в голосе, подчёркивая расстояние, словно им пришлось переплыть океан. — Чтобы увидеть вас, познакомиться, поговорить по душам.
— Очень приятно, — автоматически, почти без интонации ответила я. — Большой путь вы проделали.
Мы с Аминой присели рядом со свекровью, поняв, что предстоит долгий разговор.
Сейчас я не совсем понимала истинную причину их нежданного визита, но уже начинала догадываться. И догадки эти, рождённые в горниле сегодняшнего дня, были горькими и не из приятных.
— Мы хотели поговорить с тобой, дорогая, — взяла слово полная женщина, её голос стал мягким, медовым, но под этой мягкостью чувствовалась стальная настойчивость. — О том, что наш племянник, Бекхан, общается с твоей Жамилей. И они, как мы видим, друг другу явно неравнодушны. Сердца у молодых горят. И Жамиля, как нам сказали, совсем не против того, чтобы выйти замуж за нашего Бекхана. Парень он что надо, с перспективами.
— Да? — моё сердце, только что на миг затихшее, снова резко упало в пропасть. — А почему-то я об этом ещё не слышала... Ничего подобного.
Я напряглась и вопросительно посмотрела на свекровь, ища в её глазах хоть тень сомнения или соучастия.
— Вам об этом что-то говорила сама Жамиля?
— Ну, не совсем так, чтобы говорила напрямую, — несколько уклончиво, с лёгкой неловкостью ответила свекровь, поправляя концы своего платка. — Но раз уж общаются, серьёзно так общаются, значит, Жамиля согласна. Она же у нас девочка скромная, воспитанная, сама такие вещи не станет афишировать. Но сердце-то не обманешь.
— А где, собственно, сами девочки? — решила уточнить я, стараясь сохранить спокойный, ровный тон, хотя внутри всё клокотало. — Жайна, Жамиля? Почему они не здесь?
— Они у себя в комнате. Стесняются нас, взрослых тётушек, — махнула рукой полная тётя, как будто это было самой обычной, даже милой вещью. — Немного с нами посидели, чайку налили, сладостей предложили и убежали к себе. Девчонки же.
— Вот оно что, — тихо, почти шёпотом пробормотала я.
— Так как, Раяна, вы согласны, чтобы молодые сыграли свадьбу? — смотрела на меня полненькая женщина так пристально и ожидающе, словно именно я, и только я, держу в руках все нити и всё решаю. Этот взгляд был одновременно и лестью, и ловушкой.
— Но это... это нужно обсудить не только с нами, женщинами, — осторожно, подбирая слова, начала я, чувствуя, как внутри меня растёт не пустота уже, а гневное, беспомощное сопротивление. — Но ещё, в первую очередь, с их отцом. Тамерланом. И, самое главное, — я сделала ударение на этих словах, — нужно услышать от самой Жамили. Чётко и ясно. Чтобы точно знать, что она согласна, что она этого хочет, что это её осознанный выбор.
— Мы хотели бы уже летом, — невозмутимо, будто вовсе не слыша моих оговорок, продолжила худая тётя, её речь была отточенной и гладкой. — Чтобы ваша дочка вышла замуж за нашего племянника. Она как раз школу закончит. Каникулы — самое время для хлопот. А зачем тянуть? Молодость не ждёт.
Мне, конечно, этот разговор не просто не нравился — он отзывался в душе новой, острой болью, вторил тому хаосу, что царил у меня внутри. Вся эта ситуация, этот спланированный, неожиданный визит в тот самый день, когда мой собственный мир дал глубокую трещину, не обрадовала, а скорее ошеломила своей наглой бесцеремонностью. Но я снова, как всегда, с горечью понимала — я здесь ничего не решаю. Я лишь «та, что вырастила». Посторонняя в собственном доме, когда речь заходит о судьбе девочек.
— Конечно, конечно, зачем тянуть! — горячо, с неподдельным энтузиазмом подхватила свекровь, и по её сияющему, удовлетворённому лицу было видно, что вопрос она считает практически решённым, а мои слова — лишь формальностью. — Раз молодые общаются, раз друг другу нравятся — надо жениться, надо выходить замуж. Чем раньше, тем лучше. И Жамиля не против, я чувствую. И её отец, я уверена, будет только рад хорошему жениху. Точка.
Она произнесла это последнее слово — «точка» — с такой непоколебимой, железной интонацией, будто не просто завершала обсуждение, а ставила жирную, бесповоротную точку в судьбе моей девочки. И в этой «точке» для меня, оглушённой, разбитой, прозвучало окончание чего-то ещё большего — последняя капля, тихо, но неумолимо переполнившая чашу того страшного, безумного дня.
К моей большой, хоть и горьковатой, радости, гости вскоре собрались уезжать. Свекровь решила проводить их и, к моему немалому удивлению, уехала вместе с ними. Оказалось, что худая женщина сама водила машину — в те времена, особенно в сёлах, это было редким явлением, мало какая женщина имела права. Я стояна на улице и смотрела, как тёмно-синий седан плавно тронулся с места, увозя непрошеных переговорщиков, и впервые за несколько часов смогла по-настоящему выдохнуть.
И стоило свекрови скрыться за поворотом, как Амине позвонил муж, забеспокоившийся, почему она так задерживается. Подруге пришлось срочно уйти и я осталась одна в неожиданно опустевшем доме.
Закрыв дверь, я замерла в коридоре. Гнетущая, полная, абсолютная тишина. Такой тишины в нашем доме почти не бывало. И тут я осознала — не слышно падчериц. Ни шёпота, ни шагов, ни смеха из-за двери. Странно. Ведь они точно должны были слышать, как гости уехали, как хлопнула калитка.
Тишина вдруг стала не просто отсутствием звука, а чем-то плотным, давящим, зловещим. Смех, ещё недавно звонко звучавший в гостиной, теперь отдавался в ушах тревожным, язвительным эхом.
Чтобы отогнать накатывающую панику, я быстро направилась в их комнату. Рука сама потянулась к ручке, я тихо приоткрыла дверь, опасаясь нарушить неведомый покой... и замерла на пороге от неожиданности и внезапно нахлынувшей нежности.
Мои падчерицы, обнявшись, мирно спали на одной кровати. Жайна, уже такая взрослая, аккуратно положила голову на плечо младшей сестре, а Жамиля, прижавшись к ней щекой, спрятала лицо в её волосах. Они спали, как когда-то в детстве — беззащитные, доверчивые.
Прямо перед глазами, ярко и живо, предстала картина из далёкого прошлого: две худенькие, хрупкие девочки жмутся ко мне в широкой кровати, а я, обняв их, читаю тихим голосом сказку про дальние страны и храбрых героев. Я будто перенеслась на десять лет назад. И в этом воспоминании не было сегодняшней боли, только тепло, уют и чувство полной, абсолютной необходимости — я была им нужна, я была их защитой, их домом. Я залюбовалась ими, своими выросшими, но в этот миг такими удивительно родными и хрупкими девочками.
А теперь они совсем взрослые. Жайна скоро станет мамой. И возможно, Жамиля вскоре тоже будет носить под сердцем новую жизнь, после того как… после того как выйдет замуж. Их ждёт долгая, счастливая жизнь в окружении детей, потом внуков, в кругу своих собственных семей. Они будут строить свои миры, тёплые и прочные. А я...
А я снова вспомнила, как Тамерлан смотрел сегодня на ту молодую девушку. Не просто смотрел — впитывал её образ. В его взгляде читалось восхищение, неподдельный восторг, та самая влюблённая заинтересованность, которая не нуждается в словах. Только слепой мог бы этого не заметить.
И я задала себе единственный вопрос, от которого похолодело внутри: что мне теперь делать?
Молчать? Не говорить ни слова и носить эту жгучую, унизительную боль в себе, притворяясь, что всё в порядке? Нет, я так не смогу. Это убьёт меня изнутри, превратит в тень в этом доме.
Устраивать разборки? Поднимать скандал, требовать объяснений, рыдать и обвинять? Чтобы Тамерлан, смотревший на меня с привычным снисхождением, вновь навешал мне «лапши» о том, что это «не то, что я подумала», что это «просто коллега», что у меня «разыгралась фантазия»? Чтобы я, в итоге, осталась виноватой — ревнивой, не понимающей его «нелёгкой работы»?
Стоя в дверном проёме и глядя на спящих дочерей, я вдруг ясно ощутила пропасть между их миром — чистым, пусть и сложным, — и моим, который треснул сегодня как хрустальная ваза. И поняла, что любой мой следующий шаг будет шагом по острым осколкам. Но стоять на месте, глядя, как эти осколки вонзаются всё глубже, — было уже невозможно.