18.
Приходя в себя, я ощущала невыносимую тяжесть. Грудную клетку словно сдавили железными обручами, каждый вдох давался с мучительным усилием, неполный, прерывистый. Я пыталась глотать воздух маленькими, осторожными глотками, но лёгкие отказывались наполняться, отзываясь тупой, разлитой болью.
Когда я наконец открыла глаза, то поняла, что лежу в своей спальне. А вокруг — встревоженные лица девочек, их глаза красные от слёз… И Тамерлан. Увидев его, мне стало только хуже. Его присутствие, которое всегда было синонимом опоры и безопасности, теперь вызывало приступ тошноты и новый спазм в груди.
— Раяна, что с тобой случилось? — в его голосе звучало неподдельное отчаяние. Он наклонился, пытаясь поймать мой взгляд. — Скажи, где болит? Я помогу.
«Везде! — кричало внутри меня всё существо, разрываемое горем и предательством. — Всё болит! Твоё предательство — вот что со мной случилось!»
«Неужели это моя реальность?» — в ужасе металась мысль, а глаза бегали по комнате, бессознательно ища хоть какую-то точку опоры, но находили лишь чужие, испуганные лица.
Тамерлан наклонился ко мне ближе, и я инстинктивно, с отчаянной силой, отпрянула, чтобы даже запах его парфюма, знакомый и родной, не коснулся меня. Я хотела крикнуть, чтобы он ушёл, оставил меня одну, но из горла вырывались лишь хриплые звуки и беззвучные рыдания. Боль в груди нарастала, сжимая сердце холодными тисками.
Тут неожиданно я подумала, что могу умереть прямо сейчас. И эта мысль, странным образом, показалась спасительной. Ну и что? Не будет больше этой боли, этой лжи, этой невыносимой пустоты… Но следом в сознании, будто сквозь густой туман, возникли образы моих родителей. Их лица, искажённые горем, наполненные невыносимой мукой от потери дочери, пронзили меня острее любой физической боли. Эта мысленная картина стала тем якорем, что выдернул меня из чёрной пучины. Маленькими, робкими шажками боль начала отступать, ослабляя свою хватку. Я сделала глубокий, прерывистый вдох, потом ещё один. С каждым разом дышать становилось чуть легче.
Вокруг меня продолжалась суета. Тамерлан и девочки метались, я смутно слышала, как он с кем-то говорит по телефону, его голос был сдавленным и испуганным. Мне принесли какие-то лекарства, заставили что-то выпить. Постепенно окружающий гул стал обретать очертания отдельных звуков и слов.
— Сейчас я отвезу тебя в больницу, Раяна, — говорил Тамерлан, пытаясь взять меня за руку. Его прикосновение обожгло, и я дёрнулась. — Врачи тебе помогут...
— Не нужно, — произнесла я неожиданно даже для самой себя. Голос прозвучал тихо, отстранённо и холодно, будто из глубин колодца. Я села на кровати, механически поправила скомканное платье. — Мне уже лучше.
Не глядя ни на кого, встала и прошла к двери, оставив за собой гробовое молчание. Я заперлась в ванной. Сев на холодный кафельный пол, я прижалась лбом к плитке, пытаясь остудить пылающий висками пожар. Через пару минут откинулась спиной к стене и уставилась в потолок. Белый, ровный, бездушный.
В тот момент я абсолютно не представляла, что мне делать дальше. Как жить? В чём смысл всего моего существования, всех этих лет? Впервые за всё время я почувствовала себя здесь абсолютно чужой. Человеком, чья жизнь, заботы, любовь и жертвы оказались ничем не связаны с этой семьёй, с этим домом.
Мой взгляд скользнул по дорогому ремонту, по сияющей современной сантехнике. И память, как киноплёнка, прокрутила другую картинку — ту, что была здесь, когда я только переступила этот порог. Жалкий домик из двух комнат, больше похожий на сарай. Деревянные ящики вместо мебели, грязные матрасы на полу. Стены, темнее уличной земли, впитавшие в себя годы безнадёжности. И я, забыв о себе, отдав всю себя, все свои силы, мечты и молодость, чтобы поднять это всё из руин, чтобы построить дом, семью, благополучие.
И вот чем он меня отблагодарил.
Подарил цветы чужой женщине.
А я… я, кажется, ничего не заслужила за все эти годы. Ничего, кроме лжи за спиной и вот этой ледяной пустоты внутри, которая теперь разлилась по всему моему существу.
— Мама, открой мне, пожалуйста, дверь, — услышала я тихий, тревожный голос Жамили, которая осторожно постучала в дверь ванной.
Я не могла понять, сколько времени просидела тут, скорчившись на холодном кафельном полу. Реальность меня сильно подводила, время словно растянулось и замерло. Собрав последние силы, я встала с пола и, сделав глубокий вдох, открыла дверь. Жамиля и Жайна стояли на пороге, и в их больших, испуганных глазах я прочла не просто беспокойство, а настоящее чувство вины, будто они были в чём-то виноваты передо мной.
Я хотела спросить, что им нужно, как можно холоднее и отстранённее. Но… только сейчас осознала, что всё моё лицо мокрое от слёз, а глаза, наверное, красные и опухшие. Девочки ничего не говоря, молча, просто шагнули вперёд и, крепко обняв меня, сами заплакали, прижавшись ко мне.
— Да что тут происходит? — услышала я озадаченный и уже встревоженный голос Тамерлана, подошедшего к шуму. — Кто-то умер или… что случилось?
— Пожалуйста, не оставляй нас с сестрой, — зашептала, всхлипывая, Жамиля, вцепившись в мою руку. — Пожалуйста…
— Мы тебя так любим, Раяна! — в отчаянии, сквозь слёзы, тихо проговорила Жайна, и её слова ударили прямо в самое сердце.
Мне искренне, до физической боли, стало жаль девочек. Их беззащитная боль взяла верх над моей собственной, заставив собраться.
— Я не уйду, — тихо, но твёрдо ответила я им так, чтобы Тамерлан не услышал. — Идите к себе в комнату, всё хорошо.
Мои падчерицы закивали, утирая руками слёзы, повернулись и, не глядя на отца, словно игнорируя его, быстро ушли к себе. Мужчина растерянно, с недоумением, глядел на нас, на эту немую сцену.
— Что случилось? — уже строго спросил Тамерлан, когда мы остались одни. — Ты мне расскажешь или нет?
Я молча прошла мимо него, чувствуя, как всё внутри застыло, и направилась в кухню, где было тихо и пусто. Он неотступно последовал за мной.
— Нам нужно серьёзно поговорить, — как можно спокойнее, но с металлом в голосе сказала я, останавливаясь посреди комнаты.
— Хорошо, — пробурчал Тамерлан и уселся на стул, смотря на меня ожидающе.
Я встала возле кухонной мебели, сделала несколько глотков холодной воды, налив её в стакан дрожащей рукой. Затем наконец-то обратила внимание на мужа, словно только сейчас вспомнила о его существовании. Он терпеливо, но напряжённо ждал.
— Я знаю, что ты общаешься с Элизой. С той, которой ты сегодня подарил цветы… — начала я, и мои слова повисли в воздухе тяжёлым обвинением.
Мне показалось, что лицо мужа слегка побелело, черты заострились. А может, это была просто игра воображения и свет лампы? Он ответил мне не сразу, как бы подбирая слова.
— Поэтому ты закатила этот концерт в ванной, как будто тебе вдруг стало плохо? — наконец произнёс он, и в его тоне прозвучало не столько беспокойство, сколько раздражение и желание перевести разговор в другое русло.
На пару мгновений я полностью потеряла дар речи. Боль в груди, которая лишь притупилась, снова стала нарастающей, острой, как это было часом раньше. Я испугалась, что опять лишусь чувств, и инстинктивно схватилась за спинку стула, который находился рядом. Не хотелось, чтобы муж понял, как мне на самом деле плохо, и я держалась из последних сил, впиваясь пальцами в дерево.
Но Тамерлан всё заметил. Он резко подскочил ко мне и схватил меня за руку, его лицо исказилось внезапной тревогой.
— Какой же я дурак! Прости, Раяна! Ты белее, чем молоко… Это я виноват! Прости!
Я отдернула его руку, как от огня, и с трудом, медленно уселась на стул, чувствуя, как комната плывёт перед глазами.
— Я не общаюсь с Элизой или с кем-либо ещё! — горячо начал Тамерлан, садясь рядом со мной на свободный стул, а мне в тот момент так отчаянно хотелось, чтобы он просто ушёл, оставил меня в тишине. — Этот букет не я купил, а Апти, с нашей работы. Помнишь такого? Мы просто с друзьями глупо шутили, мол, кто из нас не боится своих жён. Чаще всего достаётся мне, меня называют подкаблучником. Типа, я от тебя не отхожу и без жены долго не могу…
— И ты решил доказать своё «мужество», начав флиртовать с первой попавшейся женщиной? — я смотрела на него так, как будто видела впервые: холодно, отстранённо, без тени прежней нежности.
— Ну… — замялся Тамерлан, опустив глаза. — Не совсем так… Конечно, не спорю, поступок глупый, детский. Просто решили с друзьями немного подшутить над Элизой. Она работает в магазине, недалеко от нашего участка. Но как бы там ни было, я не общаюсь с ней всерьёз и никогда бы…
— Я это слышала! — резко перебила я его, и голос мой задрожал от гнева и обиды. — Как тебе вообще могло прийти в голову участвовать в этом «приколе»? Это же низко! Абсолютно низко и подло! Хоть Элиза, хоть другая женщина… Разве это достойно мужчины, отца, мужа?
— Да она сама виновата! Ведет себя очень легкомысленно. — махнул в сторону рукой Тамерлан, пытаясь снять с себя вину, а затем положил свою руку поверх моей ладони и слегка сжал её. — Разве эта глупая, пустая женщина стоит того, чтобы мы из-за неё ссорились, чтобы из-за неё тебе было так плохо?
— Мне стало плохо не из-за неё! — резко, с силой вскочила я со стула, оттолкнув его руку. — А глупые и подлые в этой истории — другие участники! Которые решили неудачно и жестоко пошутить над чувствами чужой женщины!
Мне захотелось быстрее покинуть эту душную комнату, чтобы отдышаться, потому что рядом с мужем я буквально задыхалась от непонимания и боли.
— Знаешь, — с внезапной, детской обидой в голосе ответил мне Тамерлан, тоже вставая, — а она мне тогда сказала, что такой состоятельный, хозяйственный мужчина, как я, достоин наследника. Сына. Чтобы было кому всё передать.
Я замерла возле двери, будто получила физический удар. Внутри меня что-то хрустнуло и навсегда рухнуло в бездонную пустоту. Медленно, очень медленно развернулась и холодно, без единой искры тепла, посмотрела на мужа. Сглотнув ком в городе, я проговорила тихо и чётко, и каждое слово словно отдаляло меня от Тамерлана на километр.
— Жаль, что в 2002 году ты женился не на Элизе. Она бы тебе уже целую футбольную команду наследников родила! Жаль только, что тогда наследовать было абсолютно нечего, и даже такая «глупая», как ты её называешь, вряд ли вышла бы за тебя в то время.
«Вот и живи теперь с этим», — пронеслось в моей голове ледяной волной. Я резко повернулась и направилась в коридор. Благо, на этот раз за мной уже никто не последовал. Затем, накинув первую попавшуюся под руку ветровку, вышла на улицу, в прохладную ночь. Перешла дорогу, почти не глядя по сторонам, и оказалась возле знакомых ворот дяди. Механически протянула руку к ручке калитки, но нерешительно замерла. Подумав пару секунд, я опустила руку. Нет, не туда. И решительно направилась к дому Амины. Вот кто мне сейчас нужен больше всего на свете. Только её спокойный голос и сердечные переживания и искренние советы могли стать причалом в этом внезапно разыгравшемся шторме.
Не успела я и десяти шагов сделать по тёмной улице, как из дома стремительно выскочили, словно две испуганные лани, Жайна и Жамиля.
— Раяна, подожди! Остановись!
— Мы идём с тобой! Мы с тобой!
Услышав их отчаянные, прерывистые голоса, я невольно остановилась. Они быстро оказались рядом со мной, с двух сторон схватили мои руки в свои и, задыхаясь от волнения, с тревогой смотрели мне в лицо, ловя каждую эмоцию.
— Ты к родителям уходишь?
— Если да, то мы соберём вещи и переедем к тебе, куда бы ты ни пошла!
— Ты что, правда хотела нас бросить?
— А сама же только что сказала, что не бросишь!
— Мы, может, в чём виноваты? Скажи!
— Нам знаешь, как будет больно и пусто без тебя!
— Разве ты сама сможешь без нас?
— Мы-то и часа в доме не проведём спокойно, если тебя не будет!
Их слова, перебивая друг друга, полились таким бурным, искренним потоком, что я, слушая своих падчериц, неожиданно рассмеялась — смехом, в котором смешались усталость, горечь и внезапная нежность. Девочки переглянулись, не понимая, и сильнее, почти цепко сжали мои руки, будто боялись, что я растворюсь в ночи.
— Идите вы уже домой, вас же папа будет ругать, — успокоившись, но всё ещё тихо проговорила я. — Серьёзно, папа вас будет ругать…
— Ну и пусть! — со вспышкой злости, нахмурившись, ответила Жамиля.
— Мы всё равно пойдём туда, куда и ты! — ещё более решительно, твёрдо проговорила Жайна, и в её глазах горела непоколебимая уверенность.
— Вы всегда меня слушались, — покачала я головой, ощущая, как лёд внутри начинает таять. — А сегодня что случилось? Бунт?
— Мы и дальше тебя во всём будем слушаться, — заверила старшая, и её голос стал мягче. — Но только не в том, чтобы расстаться с тобой. Никогда.
— Конечно! — тут же обняла меня за талию Жамиля, прижимаясь щекой к плечу. — Что угодно скажи! Всё сделаем! Но только не уходи.
— Ладно, прощаю ваш бунт, — смирилась я, окончательно понимая, что они меня не оставят одну в эту ночь. — Пошлите домой, а то ваш папа будет беспокоиться и ругаться. И я не хочу, чтобы вы с ним ссорились из-за меня. Он ваш отец, он главный в доме, и…
— Хорошо! — быстро согласилась Жайна, перебивая. — Но только если вернёмся все вместе, с тобой.
Мы развернулись и, как маленький, сплочённый отряд, пошли в сторону нашего дома. Зайдя во двор, я вздохнула с облегчением — в окнах горел свет, но на крыльце никого не было. Муж, видимо, находился внутри. Не заходя в дом, мы словно по молчаливому согласию сели на старую деревянную скамью за домом, в тени развесистой яблони, и стали просто молча любоваться ночным небом. Луна, почти полная, так ярко и серебристо освещала всё вокруг, а бесчисленные звёзды, как тысячи крошечных фонариков, помогали ей в этом, создавая ощущение безмятежного чуда.
— Как же здесь красиво… — тихо, почти шёпотом вздохнула Жамиля, запрокинув голову.
— Очень, — так же тихо согласилась я, чувствуя, как суета и боль понемногу отступают.
— А ты знаешь, — нерешительно, будто выдавая большой секрет, начала Жайна. — В детстве, когда наша мама ещё была с нами, мы тоже часто так сидели с ней во дворе и радовались небу. Она показывала нам созвездия.
— Тебе её очень не хватает? — с безграничной жалостью и пониманием посмотрела я на девушку.
— Ну… — замялась Жайна, словно боясь, что её слова как-то обидят или заденут меня. — Почему-то, взрослея, я всё чаще и чаще вспоминаю маму. Её лицо, голос… Это странно?
— Милые мои, — обняла я за плечи обеих падчериц, притягивая их ближе. — Нет ничего плохого или странного в том, что вы думаете о своей маме. Она вас родила, была рядом в самые первые годы… Она навсегда останется самым дорогим человеком. У меня ведь тоже есть мама, которую мне никто и никогда не сможет заменить. Так что вы смело можете рассказывать мне о ней, делиться своими воспоминаниями и чувствами. Я всегда готова слушать.
— А я её очень плохо помню, — с лёгкой, но искренней грустью проговорила Жамиля. — Помню только что-то очень доброе и светлое. Прям как ты, мама.
Она повернулась и посмотрела на меня с таким открытым, безграничным восторгом и любовью, что я почувствовала себя в тот момент самой счастливой и нужной женщиной на свете.
— Пусть Всевышний помилует вашу маму и дарует ей наивысшую степень рая, — прошептала я от всего сердца. — Я бесконечно благодарна ей, ведь она подарила мне самых лучших, самых прекрасных дочек на свете!
— Уверена, и наша мама тебе благодарна, Раяна, — ещё тише проговорила Жайна. — Ведь ты так бережно хранила её самый драгоценный подарок — нас. Любила нас, заботилась, порой больше, чем многие родные матери о своих детях. И столько всего нам дала, что мы с тобой никогда ни в чём не знали нужды.
— Ты не обязана была этого делать, но ты делала, — закивала, поддакивая сестре, Жамиля. — Каждый день. Поэтому ты для нас на первом месте в этом мире. Навсегда.
— Ой, ну всё, хватит, — вытирая навернувшиеся предательские слёзы, расчувствовалась я. — Пошлите домой, а то я сейчас разревусь здесь от ваших сладких речей, и нас зальёт.
Девушки захихикали, их смех прозвенел в ночной тишине, как колокольчики, и мы, обнявшись, направились в дом. Тамерлан, как выяснилось, находился в нашей спальне — свет из-под двери говорил об этом. Я не стала заходить к нему. Молча прошла мимо и решила переночевать в маленькой, но уютной спальне для гостей. Впервые за многие годы нашего брака мы легли спать отдельно, находясь под одной крышей, разделённые не стенами, а целой пропастью невысказанных обид и холодного молчания.