4
Глава 4.
В давние времена, в одном из высокогорных селений Чечни, жила девушка по имени Зезаг. Она была скромна и добра, с лицом, не отмеченным особой приметной красотой, но с глазами, глубокими и ясными, как горные озёра. Сердце её было мягким, а руки — трудолюбивыми, и вся её сущность излучала тихое, теплое сияние души.
И был у Зезаг муж — Зелим, юноша невиданной, почти ослепительной красоты. Его сравнивали с молодым орлом: высокий стан, черные, как смоль, волосы, и взгляд, в котором смешивались отвага и нежная грусть. Когда он шёл по аулу, женщины украдкой вздыхали, а старейшины кивали с одобрением — такой воин был гордостью рода.
Их союз стал для всех загадкой и темой для нескончаемых пересудов.
— Зачем такому соколу простая горлинка? — шептались женщины у родника.
Зезаг слышала эти разговоры, и каждое слово впивалось в её сердце, как шип. Сначала она плакала в подушку по ночам, но потом находила утешение в тихом доме, в тепле очага, который они делили. А главное — в словах Зелима. Он брал её заботливые, чуть шершавые от работы руки, смотрел в её глаза и говорил так искренне, что дрожала каждая струна в её душе:
— Для меня нет на всей земле солнца ярче твоего лица и цветка прекраснее твоей улыбки. Никто в этом мире не сравнится с моей женой!
Их мирный быт, сотканный из утреннего чая, совместных трудов и тихих вечерних бесед у огня, разрушила война. Пришла беда, чёрной тучей нависшая над горами. Зелим, как и другие джигиты, взял оружие и ушёл защищать родную землю. Зезаг провожала его у края села. Он долго смотрел на неё, будто стараясь запечатлеть в памяти каждую черту, потом прикоснулся к её щеке и сказал:
— Жди меня. Я вернусь к нашему очагу.
Каждый день Зезаг сидя у окна, вслушивалась в каждый звук с дороги, вглядываясь в даль, пока глаза не начинали болеть. Она пряла шерсть, готовила его любимые лепёшки и молилась, молилась без устали, чтобы Всевышний хранил его путь.
Но однажды, в сумерках, по дороге медленно двинулась траурная процессия. Сердце Зезаг разорвалось ещё до того, как ей сказали страшную весть. Мужа привезли домой, завернутым в белую саван. Он пал в неравном бою, защищая перевал. В доме наполнился воздух от горячих свечей и тихих плачей. Родные и односельчане подходили проститься с героем, склоняясь перед его жертвой.
Когда подошла очередь Зезаг, в доме воцарилась гробовая тишина. Она подошла к ложу, её ноги подкашивались, а в глазах стояла такая пустота, что страшно было смотреть. Она взяла его холодную руку, прижала к щеке и прошептала что-то, слышимое только им двоим. И тогда случилось чудо, от которого у всех застыла кровь в жилах: на устах павшего Зелима, будто от последнего луча солнца, дрогнула и замерла лёгкая, ясная улыбка. Это была улыбка узнавания, улыбка любви, прорвавшаяся сквозь саму смерть.
В тот миг Зезаг ощутила в груди не боль, а странное, торжественное спокойствие. Она подняла голову и тихо, но так, что слышал каждый, дала обет:
— Клянусь! Ты — мой единственный на этой и на той земле!
Прошло время. Горе немного отступило, уступив место тихой, светлой печали. Родители Зезаг, видя её молодость и одинокую жизнь, решили забрать дочь обратно в отчий дом, чтобы со временем устроить её судьбу заново. Они пришли к ней, уговаривали, настаивали. Зезаг, стоя на пороге дома, который построил Зелим, плакала горько-горько, но не от слабости, а от безмерной тоски. Она смотрела в бездонное небо над горами и взывала к Всевышнему:
— Дай мне знак, дай силу остаться верной своему обещанию!
И чудо, вымоленное чистым сердцем, свершилось. Вскоре Зезаг узнала, что носит под сердцем дитя — последний дар и частицу своего любимого Зелима. Когда пришёл срок, в доме, где так долго царила тишина, раздался крик не одного, а двух младенцев. Она родила близнецов — двух прекрасных сыновей. И когда их впервые показали старейшинам и родне, все ахнули: младенцы были точной, дивной копией своего отца. Те же чёрные кудри, те же гордые черты лица, будто сама природа решила восстановить утраченную красоту.
Так Зезаг и осталась в доме своего умершего мужа. Она не вышла больше замуж. Её красота, которую когда-то не все могли разглядеть, теперь проявлялась в достоинстве вдовы-матери, в мудрости её взгляда, в силе её духа. Она растила сыновей, которые день ото дня всё больше напоминали отца. Им она рассказывала о нём, о его доблести, чести и о той улыбке, что осветила последнюю их встречу. Очаг в доме никогда не угасал. А в тихие вечера, глядя на резвящихся мальчиков, Зезаг чувствовала, что любовь не умирает. Она просто меняет форму, продолжая жить в детском смехе, в воспоминаниях и в вечном залоге верности, скреплённом когда-то улыбкой из мира иного.
* * *
Эту легенду рассказывала мне моя бабушка, которая слышала её от своей. Не знаю, правда ли это, но в Чечне её слышал каждый. Она жила во мне всегда — как отзвук далёкого утешения, как сказка о любви, сильнее смерти.
И когда я взглянула на мертвого Хампашу, такого красивого и такого спокойного, я не удивилась. Я ждала этого. Я ждала, как когда-то его далёкая прапра… Зезаг ждала улыбки своего Зелима. И вот губы моего мужа слегка вздрогнули, и на его лице, застывшем в мраморном покое, расцвела улыбка. Тихая, тёплая, только для меня. Сквозь толщу веков два сердца — Зезаг и моё — отозвались одним стукнувшим в пустоте ударом. И я смогла насладиться этим знаком, этим чудом: меня любят. Так сильно, что даже отсутствие жизни не смогло скрыть эту любовь. Его безжизненное тело в тот миг было полнее жизни, чем я.
А я… Я стала тенью. В тот момент, когда перестало биться его сердце, моё будто тоже замерло. Я словно мертвец стояла, сидела, лежала, ела, двигалась сквозь густой туман, не до конца осознавая, кого потеряла. Просто знала: никогда. Никогда эти руки не обнимут меня снова. Никогда в нашем доме не послышится его шаги и смех. Никогда не будет нового дня, когда Хампвша с подарками вернется ко мне . Пустота была настолько всепоглощающей, что в ней оставалось место лишь для одной, сумасшедшей, спасительной надежды.
Вдруг, как и Зезаг… я ношу под сердцем маленькую жизнь? Желание быть беременной стало наваждением, единственной соломинкой, за которую можно было уцепиться, чтобы не утонуть полностью. Я начала верить. Искренне, фанатично. Прошёл месяц, два, три… Всё плыло в том же тумане, но в нём теплился яркий огонёк: я жду ребёнка. Усталость, тошнота, любая перемена в теле — всё казалось знаками, факторами, говорящими «за». Моё существо цеплялось за эту легенду, превращая её в единственно возможное спасение.
Но, к сожалению, жизнь — не легенда. Всё оказалось иллюзией. Через три месяца, когда острый шок прошёл и организм, измученный горем, начал потихоньку восстанавливаться, туман рассеялся. И в холодной, чёткой ясности я поняла. Я не жду ребёнка. Мне не светит судьба Зезаг — растить в спокойном одиночестве дитя, живую частицу ушедшего в мир иной любимого. У меня отняли не только настоящее и будущее с ним, но и эту последнюю возможность продлить его жизнь.
Именно тогда, стоя на краю этой новой, ещё более глубокой пропасти, я зареклась. Если не дано мне быть матерью его ребёнка, то я буду просто его вдовой. Верной и неизменной. Я не выйду больше замуж. Свой век я пройду в одиночестве, но не в пустоте — а в пространстве, целиком заполненном его памятью. Чтобы однажды, по милости Создателя, когда мой путь будет завершён, мне было позволено найти его в Раю. И обрести то «вместе», которого нас лишили здесь. Это мой обет. Моя легенда, которую я теперь буду нести одна.
* * *
Наступила весна. Вокруг вовсю бурлила жизнь, нахальная и щедрая. В горах, с тихим шепотом, таял снег, обнажая темную, жадную до солнца землю. Из-под прошлогодней листвы пробивалась первая робкая зелень — острые язычки травы, набухшие почки на ветвях. Всё просыпалось, дышало, тянулось к свету. Только моё сердце оставалось затянутым льдом, маленькой, упрямой зимой посреди этого буйства.
Впервые после смерти мужа я решилась пойти к родителям. Не то чтобы мне кто-то запрещал… Наоборот. Свекр и свекровь, сами сгорбленные под тяжестью потери сына, с тревогой наблюдали за моим исчезновением в стенах нашего дома. Их взгляды, полные собственной боли и жалости ко мне, были невыносимы. Они пытались меня растормошить: «Сходи к своим, Раяна, смени обстановку», «Поезжай к сестрам, погости». Но я категорически отказывалась. Мой траур был крепостью, а я — её единственной, верной стражей. Выйти означало признать, что мир снаружи продолжает существовать. А я не была к этому готова.
Но однажды, убираясь в доме, я заметила как свекровь, которая тихо сидела напротив, наблюдает за мной. В её глазах читалась такая безысходная усталость и жалость ко мне. Я вдруг с жестокой ясностью поняла. Если эти люди, потерявшие родную кровь — сына, плоть от плоти, — находят в себе силы переживать за меня, то что же чувствуют мои собственные папа и мама?
Их дочь для них словно исчезла. Не умерла телесно, но умерла для жизни. Она заперлась в четырёх стенах, отрезав себя от их любви и заботы, став живым памятником своему горю.
Это осознание обожгло, как удар хворостины. Мое горе, такое всепоглощающее, оказалось эгоистичным. Я упивалась своей болью, забыв, что вокруг — другие раны, другие слёзы. Пора перестать бесконечно жалеть себя. Пора, хотя бы из последних сил, подумать о них. Сделать первый шаг. Просто прийти. Просто быть рядом.
Дорога к родительскому дому казалась бесконечной. Я шла медленно, будто против сильного ветра, и каждое движение давалось с усилием. Солнце ласкало лицо, а я чувствовала лишь его назойливый жар. И вот, уже на подходе к их улице, я увидела его.
На старой деревянной лавочке у дороги, под раскидистой яблоней, сидел в одиночестве парень. Эта яблоня… Каждую осень её ветви гнулись под тяжестью румяных, медовых плодов, и всё село Саясан знало их сладкий вкус. Сейчас же она была в цвету — нежно-розовая, воздушная, символ нежности и новых начал. А под ней сидел юноша, который всем своим видом отрицал и весну, и цветение. Он склонился, локти на коленях, и яростно, отчаянно взъерошивал свои густые волосы пальцами. Казалось, он хотел вырвать их с корнем.
— Раяна, добрый день!
Услышав шаги, он резко поднял голову и встал. Это был Расамбек. Я узнала его, но едва не ахнула про себя.
— Добрый день, — ответила я, заставляя голос звучать ровно. — Как дела?
Подойдя ближе, я разглядела перемены. Он страшно похудел, куртка висела на нем мешком. Но больше всего пугали глаза — запавшие, с густыми фиолетовыми тенями под ними, горящие лихорадочным, потухшим огнем. Это были глаза человека, который не спит ночами. Знакомые глаза. В них я видела своё отражение в зеркале.
— Ты знаешь, что твоя родственница вышла замуж? — выпалил он вдруг, не отвечая на мой вопрос. Голос у него был хриплый, сдавленный.
— Какая родственница? — искренне удивилась я.
Мир за стенами моего дома действительно перестал для меня существовать. Новости доходили обрывками, сквозь плотную вату моей апатии. И тут, будто удар током, пронзила догадка.
— Амина? — только и смогла выдохнуть я.
В памяти всплыл смутный образ: на похоронах Абу-Зарра подавленная Амина, что-то пыталась мне рассказать. Но нас прервали… Затем я утонула в своём океане горя, никого не замечая вокруг.
— Да она! — он крикнул это слово, и оно сорвалось эхом в тишине улицы.
— Когда? За кого?
— За богатого мужчину из Гудермеса, который старше её на много лет! Вот за кого! — Расамбек говорил с горькой, язвительной усмешкой, которая не скрывала боли. — Вчера её отдали. Свадьба скоро будет в городе. Когда поедешь к ней в гости в ее новый богатый дом, передай от меня привет!
— Не может быть… — прошептала я.
Мозг отказывался соображать, что сказать, как утешить. Какие могут быть слова утешения, когда твоя собственная рана кровоточит?
— Я просил её… — голос его внезапно сломался, стал тихим и беспомощным. — Я умолял её ночью выйти из дома, хоть в окно. Я бы украл её. Украл и увез. Куда глаза глядят. А она… А она…
Он не договорил. Махнул рукой с таким отчаянием, будто отрубал что-то в себе самом, резко развернулся и пошёл прочь, в сторону дальних окраин села, где поле переходило в лесополосу. Я смотрела ему вслед. Он шёл, не разбирая дороги, и вдруг с дикой силой пнул ногой невинный кустик полыни, выросший у тропинки. Потом его фигура скрылась за стволами молодых берёз, будто растворилась в весенней зелени, которая была не для него.
Я долго стояла на месте, под цветущей яблоней. Аромат её цветов, обычно пьянящий и радостный, сейчас казался приторным и чужеродным. В груди что-то перевернулось, сжалось. И в тот момент до меня с новой, пронзительной ясностью дошло: я не одна. Не одна с этой черной дырой внутри.
Просто потери у каждого бывают разные. Кто-то теряет человека в смерти. Кто-то — в жизни. Кто-то теряет будущее, которое рисовал в мечтах. Кто-то — надежду. И горе не меряется и не сравнивается. Оно просто есть. Оно разное, но одинаково всепоглощающее.
Я вздохнула, подняла голову и медленно пошла дальше, к дому родителей. Теперь у меня была не только своя боль, которую нужно было спрятать ради них. Теперь у меня было и понимание: я должна быть сильнее. Хотя бы для того, чтобы однажды, возможно, иметь право сказать такое же потерянное «я понимаю» кому-то другому. Как сейчас не смогла сказать Расамбеку.
* * *
Очередной раз приехав в Джалку с новой партией товара, я остановилась в доме у своего дяди Бай-Али. Посидев за чаем с родственниками, обменявшись новостями, я собрала свой товар и направилась к тем, кто сделал заказы.
День был ясным, по улице разносились смешанные запахи свежеиспеченного хлеба и цветов, которых с каждым днем, становилось все больше и больше . И тут в конце улочки я заметила стройную, знакомую фигуру. Девушка шла мне навстречу, легко и быстро, и что-то в её походке заставило моё сердце ёкнунуть.
— Раяна! — её звонкий голос опередил моё узнавание.
Она первая бросилась вперёд.
Это была Амина.Та самая Амина, чья судьба так внезапно переплелась с моим горем в тот весенний день под яблоней.
От неожиданности и щемящей радости я чуть не выронила сумку и бросилась в её объятия. Она пахла солнцем и какой-то сладкой пудрой — совсем не так, как заплаканная девушка из моих мрачных воспоминаний.
— Как неожиданно! — радовалась я, отстраняясь, чтобы лучше её разглядеть. — Ты тут у кого в гостях?
— У самой себя! — засмеялась Амина, и в её глазах вспыхнули озорные искорки, которых я не видела годами. — Мы переехали сюда всей семьёй.
— С мужем? — спросила я осторожно, боясь разрушить её беззаботное настроение.
— Каким мужем? — она махнула рукой, будто смахивая назойливую мошку. — Я в разводе уже пару месяцев! Мы с родителями, братьями и сёстрами продали всё в Саясане и купили дом здесь. Вот он, кстати, — она повернулась и указала на аккуратный дом с красной черепичной крышей, стоявший буквально через двор от дома моего дяди. — По соседству с твоими родственниками.
— Не может быть! — у меня голова закружилась от этого водоворота новостей. Слишком многое изменилось, пока я строила свои стены. — Расскажи мне всё, с самого начала!
— Пошли к нам, — предложила Амина и, не дожидаясь моего согласия, легонько потянула меня за руку. — Угощу чаем с вишнёвым вареньем и всё расскажу по порядку.
— Хорошо, — согласилась я, и почувствовала, как на губы пробивается настоящая, лёгкая улыбка. Впервые за долгое время я радовалась чему-то простому и живому — встрече, предстоящему разговору, солнечному дню. Конечно же, о своей торговле я напрочь забыла.
Не успели мы дойти до резных ворот её дома, как по улице медленно, будто нарочно, проехала начищенная до блеска машина. За рулём, положив локоть на открытое окно, сидел Расамбек. Увидев нас, он широко, по-мальчишески улыбнулся, коротко и весело посигналил и, помахав рукой, покатил дальше. В его улыбке не осталось и следа той исступлённой тени, что я помнила.
— Ого! — только и смогла выдохнуть я, переведя удивлённый взгляд с удаляющейся машины на подругу.
— И об этом тоже потом всё расскажу, — смущённо покраснела Амина, но в её смущении читалось счастье. Она отворила калитку, впуская меня во двор, где пахло мятой и свежевымытым полом. — Заходи, заходи. У меня столько историй, что до вечера не расскажу.