Семья прошлого||Лескович

Варя открывает глаза и несколько секунд смотрит в побеленный потолок. За окном — яркое утро, солнце уже вовсю светит в щель между занавесками, где-то поют птицы. Она чувствует, что спала всего четыре часа — тело ломит, но голова удивительно ясная. И странное, липкое ощущение от сна, который уже ускользает.

Она садится на кровати и трёт лицо ладонями. Сон был... необычный. В нём не было страха, не было криков. Только поле, бескрайнее поле и две фигуры — она и Семён. Они стояли и смотрели друг на друга, а между ними — туман. И она пыталась что-то сказать, но не могла.

— Твой левый глаз светился, — тихо говорит Кехно у неё в затылке. — Без линзы. Такой, каким ты была в детстве. Он звал его.

— Это просто сон, — шепчет Варя, вставая.

— Ты так не считаешь, — спокойно отвечает дух, и Варя не спорит.

Она накидывает лёгкую кофту и выходит на кухню. Дом тихий, все ещё спят. На столе — вчерашние остывшие кружки, разбросанные орехи и засохшая корочка хлеба. Варя включает чайник и выходит на крыльцо босиком, чувствуя утреннюю прохладу.

Деревня просыпается. Где-то лает собака, пахнет дымом и влажной травой. Она садится на ступеньку, обхватывая себя руками, и смотрит вдаль, туда, где вчера они бегали от псов.

— Не спится?

Она вздрагивает. Обернувшись, видит Семёна, стоящего в дверях, чуть сонного, с тёмными волосами, взлохмаченными после сна. Он стоит босиком, в старой футболке, и в руках у него две кружки.

— Я тоже проснулся, — говорит он, спускаясь и протягивая ей одну кружку с горячим чаем. — Ты выглядишь так, будто видела что-то важное.

Она принимает кружку и качает головой.

— Просто странный сон. Ничего важного.

Он не настаивает. Садится рядом на ступеньку, на расстоянии, но достаточно близко.

— Я часто вижу сны, где мы в детстве, — говорит он. — Поле, пруд, те самые качели у старого клуба. И ты всегда смеёшься, даже если я падаю с велосипеда.

Варя смотрит на него, чувствуя комок в горле.

— Во сне ты не говорил. Ты просто стоял и смотрел на меня. Я хотела сказать тебе что-то важное, но не могла.

Семён поворачивается к ней, и в его взгляде — та же серьёзность, что и вчера.

— Ты можешь сказать это сейчас.

Она молчит. Внутри неё — Кехно молчит, птицы молчат, ветер затихает. Она чувствует, как левая ладонь начинает зудеть, и это всё, что она может сделать — сжать пальцы в кулак, чтобы он не заметил.

— Не сейчас, — тихо говорит она, поднимаясь. — Завтра. Когда будет тихо.

Это его же слова, которые он сказал ей вчера. Семён чуть приподнимает бровь, и губы его трогает лёгкая, почти усталая улыбка.

— Хорошо. Тогда завтра.

Она уходит в дом, оставляя его на крыльце с двумя кружками. И впервые за долгое время она точно знает — завтра наступит. И она скажет ему то, что не могла сказать во сне.