Семья прошлого||Лескович

Они сидят за столом уже четвёртый час. Свечи на старом подоконнике догорают, за окном давно наступила ночь, но никто не хочет расходиться.

Виталий только что закончил рассказывать историю о том, как он случайно зашёл в женскую раздевалку на физкультуре, думая, что это библиотека. Дженни смеётся до слёз, утирая их ладонью. Артём сидит сбоку, но его взгляд постоянно возвращается к Дженни, как у голодного котёнка.

— Нет, ну ты представь, — говорит Виталий, поправляя очки. — Я захожу, а там девчонки! И все такие: «Виталий, ты здесь как?» Я говорю: «Ищу книги по физкультуре». А они мне: «Книги тут? Это мы и есть!»

— И что они сделали? — сквозь смех спрашивает Дженни.

— Выгнали. И завучу сказали. Мне потом месяц пришлось бегать на физру в бахилах, потому что «ты, Виталий, видимо, ноги путаешь».

Варя качает головой, улыбаясь в кружку. Она смотрит на Семёна, который сидит напротив, и видит, как он прикрыл глаза с тихой улыбкой. Он чувствует всё вокруг — смех, тепло, её взгляд.

— А ты, Семён? — вдруг спрашивает Артём с неожиданной наглостью. — Ты художник. У тебя там, на дизайне, девушки небось все за тобой бегают. Расскажи нам про свои приключения.

Виталий одаривает его уничтожающим взглядом. Дженни переводит взгляд на Семёна.

— У меня был проект, — говорит Семён спокойно. — Девушки на четвёртом курсе дизайна — они серьёзные, они приходят рисовать и уходить. Им не до меня. Я обычно сижу в углу с бумагой и слушаю музыку.

Варя замечает, что он чуть-чуть улыбнулся ей, когда сказал «сижу в углу». И говорит сама:

— А я на медицине. Там у нас трупы, анатомия, бессонные ночи. Мы не до «приключений», мы до экзаменов.

— О, Варвара Петрович! — подхватывает Дженни, хлопая в ладоши. — Ты же нам не рассказывала, как ты на первом курсе разрезала то, что нельзя было! Помнишь, ты мне звонила в слезах, потому что у тебя ничего не получалось?

Варя вздыхает, но улыбается.

— Это было... не очень. Я тогда впервые увидела человеческие органы и чуть не упала в обморок. Преподаватель сказал, что я — «чуткая натура», и поставил меня работать с костями. Потому что они не двигаются.

— А теперь ты, — Дженни поднимает кружку, — теперь ты лечишь живых, ну... или пытаешься, а не только кости.

Все улыбаются, поднимают кружки. Даже Артём.

— Ну что, — говорит Виталий, поднимаясь и потягиваясь. — Давайте завтра искупаемся на речке? Я ещё помню, где тайное место, где мы прятались от взрослых.

— Если там нет собак, — говорит Варя, и все смеются, помня их утреннее приключение.

Семён ловит её взгляд и кивает.

— Я помню, как тебя штормило на воде. Ты тогда чуть не утонула, и я тебя вытащил. Прямо там, где тайное место.

— Ты вытащил? — удивлённо переспрашивает Дженни. — А мне казалось, она сама из воды выплыла.

— Я вытащил, — с лёгкой гордостью говорит Семён. — Мы потом молчали об этом. Варя сказала, что не хочет, чтобы я был героем.

Варя смотрит на него. В её глазах — что-то тёплое и неуютное одновременно.

— Я не хотела, чтобы ты был героем, — говорит она тихо. — Я хотела, чтобы ты был просто другом.

— А теперь? — тихо и прямо спрашивает Семён.

Наступает пауза. Виталий, который уже было открыл рот, чтобы переключить тему, замирает. Дженни смотрит на Варю. Даже Артём перестаёт ерзать.

— Теперь, — медленно говорит Варя, не отрывая от него взгляда. — Теперь ты друг, который приехал на каникулы. А то, что было в детстве — осталось в детстве.

— Хорошо, — говорит Семён с той же простотой, с которой он в детстве протягивал ей руку. — Тогда я остаюсь другом, который может угостить тебя чаем.

Он поднимает свою кружку.

— За нас. За встречу. За то, что мы снова вместе.

Все чокаются. За столом снова становится шумно и тепло. Но Варя знает — он не отступит. И она не знает, рада этому или нет.

За окном уже начинало сереть. Где-то за деревней просыпались первые птицы, но на кухне всё ещё горели свечи, и чай давно остыл в кружках. Никто не хотел уходить.

— ...а он говорит: «Терлецкий, у тебя там на экране что-то не то», — продолжает Виталий, опершись подбородком на руку. — А я ему: «Это не на экране, это я так вижу». А он: «Ты очки поменяй». И уходит. А я на экране — лягушку смотрел.

— Виталий, — простонала Дженни. — У тебя все истории про лягушек и про очки.

— Это мои коньки. У тебя — про ведро и про длинные волосы. У Семёна — про его «особые ощущения», у Вари — про левую ладонь и Кехно. Мы все странные.

— Кехно обижается, — тихо сказала Варя, глядя в потолок. — Он говорит, что он не странный, он — «древний и великий дух».

— Древний и великий дух, который сейчас дрыхнет у тебя на плече, — хмыкнул Семён, и Варя вздрогнула, потому что он прав — Кехно действительно капризно дышал у неё в ухе.

Дженни покачала головой, прикрывая зевок ладошкой.

— Мы говорим в четыре утра о духах, лягушках и старых очках. Как мы вообще до жизни такой дошли?

— Мы же «Семья прошлого», — напомнил Виталий. — У нас всё по-честному.

Артём, который уже клевал носом, сидя на стуле, вдруг поднял голову:

— А утром мы встаём и идём на речку, да? Я хочу посмотреть... — он уже почти не говорил, а выдыхал слова.

— Давай спать, герой, — мягко сказала Дженни, хотя обращалась к нему с такой же усталой добротой, как к ребёнку. — У нас ещё два дня каникул.

Все медленно, как во сне, начали подниматься. Виталий ушёл на веранду, где он «чувствовал себя лягушкой в болоте». Артём, шатаясь, побрёл в гостевую комнату, бросив перед этим Дженни: «Ты мне снись».

— Я тебе сниться не буду, — ответила она в пустоту.

Варя осталась убирать кружки, хотя руки уже почти не слушались. Семён стоял рядом, тихо помогая ей, их локти иногда соприкасались.

— Ты сегодня много смеялась, — сказал он негромко. — Я давно такого не слышал. Ещё с того лета.

— А ты, — ответила она, не глядя на него, — ты сегодня столько говорил... Я думала, ты только на «молчаливость» способен.

— Ты меня меняешь, — просто ответил он. — Это ты меня меняешь, Варвара Петрович.

— Тьфу, — фыркнула она, но улыбнулась. — Спать давай. А то я сейчас упаду в таз с посудой.

— Упасть в таз? — он чуть склонил голову. — Это для меня новый поворот сюжета.

— Иди уже, художник.

Семён не стал спорить. Он кивнул ей и пошёл к своей комнате, оставив дверь приоткрытой — для воздуха. Варя стояла у стола ещё пару мгновений, глядя на его уходящий силуэт, потом тряхнула головой и выключила свет.

Кехно уже почти не говорил, только сонно бормотал что-то про «человеческие странности» и «нежные ночи».

Варя залезла под одеяло и подумала о том, что завтра — уже сегодня — они снова проснутся и снова встретятся. И что у Семёна не спросил он то, что хотел.

Но утро всё расставит по местам.