Глава 8
Ровно в 6:30 в дверь постучали.
Три коротких, сухих удара - как всегда. Без вариаций, без задержек. Тётя Хесук была человеком привычки, и эта привычка начиналась с утра.
- Феликс, подъём! Овсянка на столе через пять минут, - голос из-за двери был таким же серым, как стены.
Он уже не спал. Лежал с открытыми глазами, глядя в ту же трещину на потолке, и слушал, как за стеной гремит посуда. Встал, натянул растянутый свитер, который Чанбин отдал ему ещё неделю назад, и побрёл на кухню.
Глаза опухли от слёз - даже холодная вода не помогла. Он выглядел так, будто его выжали и забыли на балконе.
Тётя уже сидела за столом. Перед ней - чашка чёрного кофе, перед ним - тарелка с овсянкой. Без сахара, без масла, без ягод. Просто серое месиво, как символ их жизни.
- Садись, ешь, - коротко бросила она, не поднимая глаз.
Феликс сел. Взял ложку, помешал кашу. Она была горячей, но безвкусной, как бумага. Он проглотил две ложки и остановился.
Тишина давила. Слышно было только, как тикают старые настенные часы и как за окном шуршат шины машин.
И в этой тишине что-то внутри него щёлкнуло.
Он не мог больше молчать.
- Тётя... - голос сел, он прочистил горло. - Вы вообще любили мою маму?
Тётя Хесук замерла с чашкой у губ. На секунду показалось, что она не поняла вопроса. Она медленно поставила чашку на стол и посмотрела на Феликса.
Её глаза были серыми, как и всё вокруг. Но в них что-то дрогнуло - крошечная рябь, как на воде от брошенного камня.
- Мы были сёстрами, - сказала она сухо, словно читала инструкцию. - Иногда любовь - это просто забота. Я не умею иначе.
- Вы никогда не звонили, - Феликс не отводил взгляд. - Ни разу. Я даже не помню вашего голоса до того, как вы пришли в морг. Вы не приезжали, не поздравляли с днём рождения, не спрашивали, как я учусь. Где тут забота?
Тётя опустила глаза. Её пальцы сжали ручку чашки так, что побелели костяшки.
- Мне было тяжело смотреть на её бедность. - Голос дрогнул, но она сдержалась. - Звучит жестоко, но я не могла вынести, что она выбрала такую жизнь. Она могла бы жить со мной, когда умер наш отец. Я предлагала ей переехать, помочь с деньгами, устроить тебя в хорошую школу. Но она отказалась.
- Она хотела быть свободной, - тихо сказал Феликс.
- Да, - тётя подняла глаза, и в них мелькнула боль. - Она хотела быть свободной. И за эту свободу она заплатила жизнью. И твоим детством.
Феликс не знал, что сказать. Ком в горле стал огромным, как камень. Он хотел защитить маму, но слова застряли.
Тётя вздохнула и встала. Подошла к старому шкафу, открыла дверцу и начала рыться на верхней полке. Пыль летела в воздухе. Наконец она достала потрёпанный альбом в коричневой обложке, села обратно и открыла его.
- Смотри, - сказала она.
Фотография, выцветшая и чуть помятая по краям. На ней две молодые девушки - тётя Хесук и мама Феликса. Им лет по двадцать. Они стоят на фоне моря, смеются, ветер развевает их волосы. Мама в лёгком платье, босиком, держит сандалии в руке. Тётя - в строгом купальнике, но тоже улыбается, как ребёнок.
Феликс никогда не видел тётю улыбающейся. А здесь она почти светилась.
- Мы поехали на море за три дня до моей свадьбы, - сказала тётя тихо. - Твоя мама уговорила меня сбежать от всех хлопот. Она тогда сказала: «Сестра, ты слишком серьёзная. Давай просто будем дурачиться, как в детстве». И я согласилась. Мы ели мороженое, купались в одежде, пели песни, которые никто не знал.
Она перевернула страницу. Ещё одна фотография: мама держит в руках огромную ракушку и прикладывает её к уху, тётя смеётся, прикрывая рот рукой.
- Я завидовала её лёгкости, - сказала тётя, и её голос стал совсем тихим. - Она умела радоваться даже без денег. У неё не было ничего, кроме старого платья и желания жить. А я имела всё, но не умела улыбаться. До сих пор не умею.
Она закрыла альбом и положила руки на колени.
- Я не звонила, потому что каждый раз, когда я слышала её голос, я вспоминала, что мы разные. Она выбрала сердце, а я выбрала разум. И я боялась, что если буду рядом - я раздавлю её своей правильностью. Я думала, что так будет лучше. Что она будет свободна без меня.
Феликс молчал. Он смотрел на закрытый альбом, на руки тёти, которые слегка дрожали.
- А теперь её нет, - выдохнула тётя. - И ты здесь. И я не знаю, как быть с тобой, потому что ты - её часть, а я не умею любить по-настоящему. Я умею только контролировать. Прости.
Феликс встал. Подошёл к ней и, сам не ожидая от себя, положил руку ей на плечо.
- Я не прощаю вас, - сказал он. - Но я начинаю понимать. Это уже что-то.
Тётя подняла на него глаза - влажные, но без слёз. Она кивнула.
- Иди в школу. Овсянка остынет.
Феликс улыбнулся - впервые за много дней.
- Мне всё равно на овсянку, - сказал он и пошёл одеваться.
Когда он уже стоял у выхода, тётя окликнула его:
- Феликс! Сегодня я куплю сахар. И масло. И если ты хорошо закончишь неделю - я попробую испечь блины.
Феликс обернулся. В горле снова запершило, но на этот раз от чего-то тёплого.
- Я попробую их съесть, - сказал он. - Даже если они будут сгоревшими.
Тётя фыркнула - почти смех, почти улыбка.
- Иди, поздно уже.
Он вышел из дома и пошёл к школе. Впервые за последние дни он не чувствовал, что тонет. Было страшно, было горько, но внутри появилась крошечная искра. Не надежда - нет. Просто понимание: даже ледяные люди когда-то были тёплыми. И иногда им нужна просто овсянка без сахара, чтобы вспомнить об этом.
Он сжал в кармане фотографию родителей и зашагал быстрее.