Глава 7
Ночь не хотела заканчиваться.
Она растянулась на тысячи лет, как жвачка, которую кто-то приклеил к подошве. Феликс лежал на узкой кровати, вжавшись спиной в холодную стену, и смотрел в потолок. Серая трещина шла от люстры к углу, как молния. Он уже выучил все её изгибы, все ответвления. Но сон не шёл.
Вторые сутки.
Глаза горели, веки были тяжёлыми, как мокрые тряпки, но стоило закрыть их - и перед глазами всплывали лица. Мама. Папа. И та самая старуха с клубникой, которая смотрела пустыми глазами.
Феликс перевернулся на бок и уткнулся носом в подушку. Она пахла хозяйственным мылом и пылью - так пахла тётина жизнь. Ничего родного. Ничего своего.
Он закрыл глаза и провалился не в сон, а в память.
---
Флэшбэк.
...Ему десять лет. На кухне пахнет молоком, мукой и жареным маслом. Мама стоит у плиты в старом фартуке в горошек и ловко переворачивает блин, подбрасывая его на сковороде.
- Смотри, Феликс, какой румяный! - смеётся она. - Как солнышко.
Он сидит за столом, болтая ногами, и ждёт. Рядом - тарелка с вареньем из клубники, которое мама варила сама. Банка с этикеткой, где до сих пор видны её каракули: «Для моего сладкоежки».
Входная дверь скрипит. Отец возвращается с работы, он усталый, плечи опущены, но когда видит Феликса - улыбается.
- Мой сын самый лучший! - говорит он и треплет его по голове своей большой, шершавой ладонью. От него пахнет улицей и бензином, но Феликс вдыхает этот запах, как самый родной.
- Папа, я хочу стать поваром! - заявляет Феликс. - Буду печь блины, как мама, и кормить всех!
- Будешь, обязательно будешь, - говорит отец, садясь рядом. Он берёт блин, сворачивает его в трубочку и макает в варенье. - Только не забудь пригласить нас на дегустацию.
Мама подходит сзади, обнимает Феликса за плечи и целует в лоб.
- Я всегда буду рядом, малыш. Всегда.
...
Феликс открыл глаза.
Подушка была мокрой. Он плакал, сам не замечая. Слёзы текли по щекам, затекали в уши, смешивались с потом и стыдом. Он закусил губу и замер, прислушиваясь: тётя не должна услышать. Никто не должен слышать.
Он сел на кровати, обхватив колени руками. Тело дрожало мелкой дрожью. В комнате было холодно - тётя экономила на отоплении. Он потянулся к рюкзаку, который висел на спинке стула, и начал шарить внутри. Старые тетради, огрызок карандаша, засохшая ручка, пустая упаковка от жвачки...
Пальцы нащупали что-то твёрдое, прямоугольное. Он вытащил.
Фотография.
Мятая, выцветшая, с загнутыми углами. На ней мама и папа стоят на фоне старого деревянного моста, того самого, возле реки Хан. Мама смеётся, ветер развевает её волосы, она прижимается к отцу. А он обнимает её за талию и смотрит куда-то вдаль, словно в будущее, которое никогда не наступит.
Феликс провёл пальцем по маминому лицу, по папиной улыбке.
- Зачем вы ушли? - прошептал он в тишину. - Я же ещё не научился печь блины...
Он поднёс фотографию к губам, поцеловал её и спрятал под подушку. Пусть будет рядом. Пусть согревает.
За стеной кто-то кашлянул. Глухо, сухо, надрывно. Это кашляла тётя. Феликс прислушался. Она не спала - он слышал её прерывистое дыхание, иногда она вздыхала, иногда шмыгала носом.
«Может, она тоже плачет?» - мелькнуло в голове.
Но он не решился проверить. Слишком страшно было увидеть её слабой. Слишком больно было бы понять, что она - такая же живая, такая же разбитая. Лучше думать, что она просто строгая тётка, которая не знает жалости.
Он лёг на спину, уставился в ту же трещину на потолке и закрыл глаза.
За окном начинало сереть. Сначала едва заметно, потом - всё ярче. Утро пробивалось сквозь старые шторы, как вода через плотину. Феликс устал. Каждая клетка тела кричала от усталости, и в конце концов сознание сдалось.
Он провалился в сон.
---
Ему снова снился лес.
Те же голые деревья, тот же иней на ветках, та же серая земля под ногами. И волки - жёлтые глаза, горящие в темноте, как фонари. Они не нападали, они просто смотрели, выжидая.
Но в этот раз он был не один.
Рядом стоял Хёнджин. Он был в той же мешковатой кофте, что и в день их встречи на мосту. Он смотрел прямо перед собой, туда, где деревья расступались и открывали тропинку, ведущую вглубь.
- Иди за мной, - сказал Хёнджин. Голос был тихим, но твёрдым. - Я покажу тебе выход.
Феликс хотел спросить: «Куда? Выход из леса или из этой жизни?» - но не успел. Хёнджин уже пошёл, не оборачиваясь. Волки расступились, пропуская их. Снег скрипел под ногами.
- Подожди! - крикнул Феликс и побежал за ним. - Кто ты? Откуда ты знаешь, куда идти?
Хёнджин обернулся на мгновение. Его лицо было бледным, глаза - тёмными и глубокими, как омуты.
- Я такой же, как ты. Мы оба ищем выход. Но я знаю, где он.
И он исчез в тумане.
Феликс проснулся.
Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели, одежда прилипла к телу. Он сел и выдохнул - резко, как ныряльщик, вынырнувший из глубины.
За окном уже занимался рассвет. Розово-серый, болезненный, как первый день после долгой болезни.
Феликс засунул руку под подушку, нащупал фотографию, сжал в пальцах. И прошептал в пустоту комнаты:
- Кто ты, чёрт возьми, Хван Хёнджин? И почему ты снишься мне?..
За стеной зашуршали шаги - тётя вставала. Через десять минут она постучит в дверь ровно в 6:30.
Феликс вытер лицо ладонями, встал, подошёл к окну и посмотрел на серое утро, на мокрые крыши, на редкие машины, которые уже ехали куда-то по делам.
У него не было дел. У него была только боль и этот странный парень, который обещал выход.
Но выхода, кажется, не было.
Он вздохнул и пошёл завтракать.