Призрак

Хёнджин открыл глаза, и первое, что он почувствовал, была пустота. Она навалилась на него, тяжёлая и липкая, как мокрое одеяло, от которого невозможно избавиться. Он лежал на своей огромной кровати, глядя в белый потолок, и в голове было пусто. Ни мыслей, ни чувств - только тупая, ноющая боль, которая расползалась по всему телу, делая каждый мускул ватным и непослушным.

Он медленно сел, провёл рукой по лицу и почувствовал, как пальцы дрожат. Волосы были спутанными, глаза сухими и красными от вчерашних слёз, а на лице застыло то самое выражение, которое он всегда ненавидел у других - потерянное, опустошённое. Он посмотрел на пустую подушку рядом, на которой ещё оставался лёгкий след от чужой головы, хотя никто там не спал. Вчера он лежал здесь один, сжимая подушку в руках и вдыхая запах, которого уже не было.

Он встал, чувствуя, как колени подкашиваются. Прошёл в ванную, взглянул на себя в зеркало и отшатнулся. На него смотрел чужой человек - бледный, с синяками под глазами, с опухшими веками и тонкими губами, сжатыми в нитку. Хёнджин отвернулся, не в силах смотреть на себя. Он включил воду, умылся ледяной струёй и почувствовал, как холод немного отрезвляет.

Спустившись на кухню, он застал там тишину. Огромная кухня, выложенная белым мрамором, была пуста и стерильна, как операционная. Никто не готовил завтрак, никто не ждал его за столом. Хёнджин открыл холодильник, но внутри ничего не было - только бутылка с водой и пара яиц, которые он купил неделю назад и забыл про них. Он закрыл дверцу, чувствуя, как в груди разрастается тоска.

Он достал турку, насыпал кофе и поставил на плиту. Горечь, которая начала расползаться по кухне, была единственным запахом, который он выносил. Он не добавлял ни сахара, ни молока - только чёрный, горький кофе, обжигающий язык, как напоминание о том, что ничего сладкого в его жизни больше нет.

Он пил его медленно, глядя в окно на серое утро, которое уже начинало светлеть. Внутри было тихо. Слишком тихо. Он ждал, что вот-вот раздастся звонок в дверь, и на пороге появится Феликс - с той же виноватой, тёплой улыбкой, с булочками из пекарни, которые он приносил, чтобы извиниться. Но ничего не происходило. Только капли дождя стучали по стеклу, и где-то вдалеке гудела машина.

Он допил кофе, помыл чашку и пошёл одеваться, чувствуя себя роботом, который выполняет программу. Руки двигались сами - он надел чёрные брюки, белую рубашку, застегнул пуговицы, но пуговица на манжете не поддавалась, и он разозлился, чуть не сорвав её. Потом завязал галстук, взглянул на себя в зеркало в прихожей и понял, что выглядит так же фальшиво, как и вся его жизнь.

Он поехал в галерею сам, без Минхо, потому что не хотел ни с кем разговаривать. Дорога была длинной и скучной, он смотрел на прохожих, на серые здания, на рекламные щиты с улыбающимися лицами, и чувствовал, как внутри закипает раздражение. Почему все вокруг счастливы? Почему они могут улыбаться, когда у него внутри всё сгорело дотла?

Он вошёл в галерею, и тишина встретила его привычным запахом краски, дерева и дорогого парфюма. Он прошёл в центральный зал, где стояли мольберты с новыми картинами, и остановился у одного из них. На полотне был ночной город, такой же, как в ту самую ночь, когда он сбил Феликса. Он провёл пальцем по краю картины и вздрогнул - ему показалось, что он слышит его голос. «Ты пришёл», - прошептал голос в его голове. Хёнджин закрыл глаза, прогоняя наваждение.

- Хёнджин-сси, вы рано, - раздался голос Чонина.

Хёнджин обернулся. Чонин стоял у стойки с улыбкой - той самой, ангельской, которую Хёнджин так хорошо знал. Он был в аккуратном сером костюме, с планшетом в руках, и выглядел так же безупречно, как и всегда. На стойке стояла чашка с дымящимся кофе - чёрным, без сахара, с долькой лимона. Как любил Хёнджин.

- Я принёс вам кофе, - сказал Чонин, пододвигая чашку. - Вы выглядите уставшим. Может, вам нужно отдохнуть?

Хёнджин смотрел на него, и внутри него нарастало тошнотворное чувство. Раньше он не замечал, насколько навязчив Чонин, насколько он всегда рядом, насколько он знает всё. Его привычки. Его вкусы. Его кофе. Каждую мелочь. Хёнджин смотрел на его улыбку и видел в ней теперь то же, что и в улыбке Феликса - маску. Холодную, расчётливую маску, за которой скрывался хищник.

- Ты знал, да? - сказал Хёнджин, и голос его прозвучал неожиданно ровно.

Чонин замер на секунду, потом его улыбка стала шире.

- Простите, Хёнджин-сси? Я не понимаю, о чём вы.

- Не надо, - Хёнджин шагнул ближе, чувствуя, как в груди закипает ярость. - Я знаю, что ты работаешь на Феликса. Я знаю, что ты следил за мной. Что ты подливал мне в алкоголь ту дрянь, от которой у меня начиналась паранойя. Я знаю всё.

Чонин перестал улыбаться. Его лицо стало напряжённым, но в глазах мелькнула та же стальная искра, которую Хёнджин видел у Феликса. Он молчал, не пытаясь оправдываться.

- Ты уволен, - сказал Хёнджин, чувствуя, как голос срывается на хрип. - Собирай свои вещи и убирайся. Немедленно.

Чонин медленно положил планшет на стойку, поправил галстук и посмотрел на Хёнджина. В его глазах не было страха или сожаления - только лёгкая, почти снисходительная усмешка.

- Как скажете, Хёнджин-сси, - сказал он, и его голос был спокоен. - Я всё понимаю. Вы злитесь. Это нормально.

Он взял с вешалки своё пальто, надел его, поправил воротник и направился к выходу. У двери он обернулся, и на его лице снова появилась та самая бесячая улыбка, от которой у Хёнджина свело скулы.

- Знаете, Хёнджин-сси, - сказал Чонин, - вы зря злитесь на босса. Он правда не хотел вам зла. Всё, что он делал - он делал, потому что не умеет иначе. Но я не буду вас убеждать. Вы сами всё поймёте. Со временем.

Он улыбнулся ещё шире, и Хёнджину захотелось запустить в него чем-нибудь тяжёлым - чашкой, вазой, мольбертом. Но он сдержался, просто сжал челюсти и смотрел, как Чонин выходит за дверь, оставляя за собой гулкую тишину.

Хёнджин развернулся, ударил кулаком по стойке, чувствуя, как боль отдаётся в костяшках. Кофе расплескался, обжёг кожу, но он не обратил внимания. Он смотрел на тёмные пятна на стойке и чувствовал, как внутри него всё кипит от злости и бессилия.

- Все вы, - прошептал он, глядя в пустой зал, - все вы лгали. И я повелся. Как последний идиот.

Он закрыл глаза и увидел лицо Феликса. Тёплое, такое знакомое, с той самой улыбкой, которую он так любил. И внутри, несмотря на всю злость, снова вспыхнула тоска. Она была сильнее гнева, сильнее отвращения. Она была той самой пустотой, которая сжирала его изнутри.

Он подошёл к окну, посмотрел на серое небо и понял, что кофе больше не поможет. Ничто не поможет. Пока он не увидит его снова. И это знание было хуже всей лжи на свете.