Призрак

Хёнджин стоял у стены, прижатый спиной к холодной поверхности, и чувствовал, как рука Феликса сжимает его запястье с той же стальной хваткой, которая, казалось, могла сломать кости. В груди бушевал ураган - ярость, боль, унижение, страх и, чёрт возьми, та самая проклятая нежность, которая отказывалась умирать. Он смотрел в глаза Феликса - тёмные, бездонные, в которых больше не было маски испуганного бедняка, только холодная, пугающая правда, и чувствовал, как внутри него всё рушится.

- Отпусти меня, - выдохнул Хёнджин, и голос его дрожал, но в нём уже не было прежней мольбы. Только злость. Только горечь.

Феликс смотрел на него долгую секунду, потом медленно разжал пальцы. Хёнджин оттолкнулся от стены, чувствуя, как ноги ватные, как сердце колотится где-то в горле. Он сделал шаг назад, потом ещё один, стараясь отодвинуться от этого человека, который заполнил собой всю его жизнь, а теперь оказался чужим.

- Убирайся, - сказал Хёнджин, и голос его сорвался на хрип. - Убирайся отсюда, слышишь? Я не хочу тебя видеть. Никогда.

Феликс не двигался. Он стоял посреди гостиной, среди разбросанных листов бумаги, которые медленно оседали на паркет, и его лицо было непроницаемым. Только в уголках губ застыла та самая холодная усмешка, которая теперь казалась Хёнджину такой чужой.

- Ты не хочешь меня видеть, - повторил Феликс, и в его голосе послышалась странная, почти насмешливая интонация. - А сам приехал ко мне. Сам позвал. Сам раскрыл правду. Потому что не мог больше жить в неведении. Ты хотел знать. И теперь знаешь.

- Заткнись! - закричал Хёнджин, чувствуя, как слёзы жгут глаза. - Ты не имеешь права говорить мне о том, чего я хочу! Ты использовал меня, ты играл мной, ты превратил мою жизнь в грёбаный театр! Я ненавижу тебя!

Феликс шагнул к нему, и Хёнджин инстинктивно отступил, ударившись спиной о книжный шкаф. Книги посыпались на пол, но он не обратил внимания. Он смотрел на Феликса, который подходил всё ближе, и чувствовал, как внутри разрастается паника.

- Ты ненавидишь меня, - тихо сказал Феликс, останавливаясь в полуметре. - Ты так говоришь. Но я вижу твои глаза, Хёнджин. Ты не ненавидишь. Ты боишься. Боишься, что я говорю правду. Боишься, что я действительно хочу тебя, и это единственное, что не было ложью.

- Врёшь! - выкрикнул Хёнджин, и его голос сорвался. - Ты всегда врёшь! Ты врёшь даже сейчас!

Феликс наклонил голову, разглядывая его, как хищник разглядывает загнанную добычу. И в этом взгляде не было ни капли той нежности, которую Хёнджин привык видеть. Только холодная, пугающая правда.

- Может быть, - сказал он. - Я не знаю, что в моей жизни правда, а что ложь. Я сам запутался, принц. Я хотел тебя уничтожить. А вместо этого позволил тебе уничтожить меня.

Он развернулся и медленно пошёл к выходу, перешагивая через разбросанные бумаги. В дверях он остановился, не оборачиваясь, и его голос, когда он заговорил, звучал тихо, почти беззвучно:

- Я не лгал, когда говорил, что хочу тебя. Это единственная правда. Всё остальное - ложь. Но это - правда.

Он вышел, оставляя дверь приоткрытой. Хёнджин слышал его шаги в коридоре, потом звук открывающейся входной двери, потом тишину. Тяжёлую, гулкую тишину, которая навалилась на него, как бетонная плита.

Он стоял, прижатый к книжному шкафу, и не мог пошевелиться. Внутри него всё дрожало - от злости, от боли, от тоски, которая уже начала подниматься из глубин сознания, заливая всё вокруг липкой, тёмной пустотой. Он смотрел на дверь, за которой исчез Феликс, и чувствовал, как по щекам текут слёзы - горячие, солёные, бесконечные.

- Блядь, - прошептал он, сползая на пол. - Блядь, блядь, блядь...

Он сидел на холодном паркете, среди разбросанных фотографий и документов, и плакал. Плакал так, как не плакал с детства - навзрыд, захлёбываясь, чувствуя, как грудь разрывается от каждого судорожного вдоха. Он злился на себя за то, что верил, злился на Феликса за то, что тот оказался монстром, злился на весь мир, который позволил этому случиться. Но больше всего он злился на то, что внутри, где-то глубоко, он уже начинал скучать.

Скучать по голосу Феликса, по его тихому смеху, по его прикосновениям, по тому, как он смотрел на него в больнице, по поцелую на мокрой крыше под дождём. Всё это было ложью - он знал это. Но чувства, которые он испытывал, были настоящими. И от этого было ещё больнее.

Он поднял голову и увидел на полу фотографию - ту самую, где Феликс стоял в дорогом костюме, с холодной улыбкой, окружённый своими людьми. Хёнджин взял её в руки, всмотрелся в лицо, которое знал до каждой чёрточки, и понял, что не может ненавидеть его. Как бы он ни старался, как бы ни хотел, - он не мог.

- Ты ведь даже не знаешь, что я люблю тебя, - прошептал он, глядя на фото. - Ты думаешь, что я всего лишь игрушка. А я люблю. По-настоящему. И от этого мне хочется умереть.

Он отбросил фотографию в сторону, поднялся на ноги, чувствуя, как дрожат колени, и прошёл в спальню. Он не включил свет - просто упал на кровать, уткнувшись лицом в подушку, и остался лежать, чувствуя, как время течёт мимо. Внутри него была пустота, но в этой пустоте уже росла тоска - тоска по человеку, которого он должен был ненавидеть, но любил. И эта тоска была сильнее злости, сильнее гордости, сильнее всего, что он когда-либо чувствовал.

Он закрыл глаза, и перед ним снова возникло лицо Феликса - не того холодного Призрака, а того, кто смотрел на него с крыши, мокрый от дождя, и говорил: «Ты стал единственным хорошим человеком в моей жизни». Ложь. Всё было ложью. Но почему тогда его сердце билось так, будто это была правда?

Хёнджин заснул только под утро, измотанный слезами и отчаянием. И во сне ему снился Феликс - такой, каким он его знал. Испуганный, хрупкий, с тёплой улыбкой. И Хёнджин тянулся к нему, но просыпался каждый раз на полпути, чувствуя только холод пустой кровати.

Он не знал, что Феликс стоял под его окнами всю ночь, глядя на тёмные стёкла, и чувствовал, как внутри него разливается что-то странное - то, чего он не позволял себе чувствовать никогда. Боль. Сожаление. И желание вернуться, даже если это значило разрушить всё, что он построил.

Но он ушёл. Потому что знал - Хёнджин не простит его. По крайней мере, не сейчас.

А Хёнджин остался один в пустом доме, среди теней и тишины, и уже начинал понимать, что скучает. Скучает по тому, кто его предал. И это было самым страшным в его жизни.