Призрак

Хёнджин проснулся в семь утра и сразу понял, что этот день будет особенным. Он чувствовал это каждой клеткой своего тела - лёгкое, почти болезненное волнение, которое разливалось в груди и не давало спокойно дышать. Сегодня Феликса выписывали. Сегодня он впервые увидит его не в белой больничной палате, не на больничной койке, а на улице, под открытым небом, в нормальной одежде. И эта мысль одновременно радовала и пугала его до дрожи в коленях.

Он провёл перед зеркалом больше часа, перебирая вещи. Чёрный костюм? Слишком официально. Светлая рубашка? Слишком вычурно. В итоге остановился на тёмно-серых брюках, чёрной водолазке и пальто, которое стоило как небольшая машина. Посмотрел на себя со стороны и усмехнулся - он выглядел как человек, собирающийся на свидание. Но он не мог себе в этом признаться.

Минхо ждал его у выхода с обычным невозмутимым лицом, но Хёнджин заметил, как водитель перевёл взгляд на его одежду и едва заметно приподнял бровь. Хёнджин проигнорировал его и сел в машину.

- Больница, - коротко бросил он.

- Знаю, - ответил Минхо, заводя двигатель. - А потом куда? У тебя ведь планы, я так понимаю?

- В «Периге», - сказал Хёнджин, называя одно из самых дорогих кафе в центре Сеула. - Я пригласил его на кофе.

Минхо ничего не сказал, но его пальцы на руле слегка сжались. Хёнджин не заметил. Он смотрел в окно и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, как в предвкушении первой встречи.

Когда они приехали в клинику, Феликс уже стоял на крыльце. Он был в той самой дешёвой одежде, в которой его привезли в больницу - чёрная худи, выцветшие джинсы, старые кроссовки. Всё это выглядело так, будто он носил эти вещи годами, не имея возможности купить новые. В руках у него был небольшой пакет с личными вещами - больше ничего.

При виде Хёнджина на его лице расцвела та самая тёплая, слегка робкая улыбка, от которой у Хёнджина всегда перехватывало дыхание. Он шагнул вперёд, чувствуя, как солнечный свет озаряет бледное лицо Феликса, делая его почти прозрачным.

- Ты приехал, - сказал Феликс, и в его голосе слышалась такая искренняя радость, что Хёнджину стало стыдно за свои переживания. - Я уже думал, что ты передумал.

- Я не передумал, - Хёнджин подошёл ближе и остановился в метре от него. - Смотрю, ты не взял халат, который я приносил.

- Он слишком дорогой, - Феликс опустил глаза, смущённо теребя край худи. - Я оставил его в палате. Пусть там и будет. Мне не к лицу такие вещи.

Хёнджин почувствовал, как в груди снова закипает то самое чувство - смесь жалости и странного влечения, которое он пытался заглушить. Феликс был настолько неуместен в этом мире, в этой одежде, рядом с ним, с его дорогим пальто и машиной, что это казалось почти нереальным. И от этого контраста Хёнджин чувствовал себя одновременно виноватым и нужным.

- Поехали, - сказал он, открывая дверцу машины. - Я хочу показать тебе одно место.

Феликс нерешительно шагнул вперёд, посмотрел на чистый кожаный салон, на свою одежду, и Хёнджин увидел, как в его глазах мелькнула тень сомнения.

- Я... я испачкаю сиденья, - тихо сказал он.

- Садись, - отрезал Хёнджин, чувствуя раздражение - не на Феликса, а на мир, который сделал его таким. - И не вздумай спорить.

Феликс осторожно сел на заднее сиденье, стараясь не касаться спинки, и Хёнджин закрыл дверцу, чувствуя, как внутри него разливается тепло. Он сел на переднее пассажирское место и кивнул Минхо, который всё это время молча наблюдал за ними через зеркало заднего вида.

«Периге» находился на двадцать пятом этаже одного из самых высоких зданий в центре Сеула. Оттуда открывался захватывающий вид на город - стеклянные башни, извилистые реки, бесконечные крыши, уходящие за горизонт. Внутри кафе было дорого и безвкусно - всё в белом мраморе, золотых вставках и мягком искусственном свете, который делал лица посетителей идеальными, но безжизненными.

Феликс замер у входа. Он смотрел на интерьер, на убранство, на людей в дорогих костюмах, которые сидели за столиками и пили кофе, который стоил больше, чем месячная аренда в его трущобах. Его глаза расширились, и Хёнджин увидел в них искреннее изумление, смешанное с чем-то болезненным.

- Я никогда не был в таких местах, - прошептал Феликс. - Я даже не знал, что такие места существуют.

Хёнджин почувствовал, как в груди что-то сжимается. Он взял Феликса за руку - за ту, что была в бинтах - и мягко потянул за собой к столику у окна.

- Теперь будешь, - сказал он. - Садись, не стесняйся.

Феликс сел на стул с кремовой обивкой и положил руки на колени, стараясь не прикасаться к белоснежной скатерти. Он выглядел потерянным, чужим в этом месте, как белая ворона среди чёрных. И именно эта его неуместность делала его ещё более привлекательным для Хёнджина. Он не знал, почему его тянуло к этому контрасту - к этой грубой, неотёсанной красоте, которая так отчаянно не вписывалась в его идеальный мир. Но он чувствовал, что рядом с Феликсом он становится настоящим. Живым.

Официант принёс меню, и Хёнджин заказал эспрессо, не глядя. Феликс же смотрел на позолоченный картонный лист с таким видом, будто это был древний свиток на неизвестном языке. Он перевёл взгляд на Хёнджина и тихо спросил:

- Что посоветуешь? Я никогда не заказывал кофе в таких местах.

Хёнджин мягко улыбнулся, чувствуя, как сердце наполняется странным, почти болезненным теплом.

- Закажи капучино, - сказал он. - И круассан. Они здесь вкусные.

- Дорого? - спросил Феликс, косясь на цены.

- Не твоя забота, - Хёнджин подозвал официанта и сделал заказ за них обоих.

Они сидели в тишине, глядя на город, который простирался под ними бесконечным серым морем. Хёнджин смотрел на Феликса, на его худое лицо, на то, как свет падает на его ресницы, на то, как он неуверенно вертит в руках салфетку. Внутри Хёнджина разворачивалось что-то тёплое, почти щемящее. Он чувствовал, что между ними есть невидимая нить - тонкая, хрупкая, но настоящая. И он не хотел, чтобы она оборвалась.

- Знаешь, - сказал Феликс, не поднимая глаз, - я привык, что всё в моей жизни - борьба. Борьба за еду, за крышу над головой, за то, чтобы выжить. А ты появляешься и даёшь мне всё просто так. Я не знаю, как тебя благодарить.

- Не надо благодарить, - повторил Хёнджин. - Я делаю это не ради благодарности.

- А ради чего? - Феликс поднял на него глаза, и в них мелькнула та самая уязвимость, которую Хёнджин уже знал.

Хёнджин замер. Он не знал ответа. Он не знал, почему он это делает. Может быть, потому что чувствовал, что Феликс нуждается в нём, а он, Хёнджин, так долго искал того, кому он будет нужен. Может быть, потому что в этой пропасти между ними, в этом контрасте статусов и миров, он находил что-то настоящее, что-то, что не касалось денег и власти.

- Потому что я хочу, - наконец ответил он. - Просто хочу.

Официант принёс кофе и круассаны. Феликс взял чашку, поднёс к лицу, вдохнул аромат, и его лицо осветилось такой искренней, детской радостью, что у Хёнджина защемило сердце. Он смотрел, как Феликс откусывает круассан, как он жмурится от удовольствия, и чувствовал себя самым важным человеком на свете.

Но в этот момент, когда Хёнджин был полностью поглощён этим мгновением, он не заметил, как взгляд Феликса на секунду стал холодным, как сталь. Он не заметил, как на губах Феликса мелькнула лёгкая, торжествующая усмешка, которую он тут же спрятал за улыбкой. Он не знал, что в тот момент, когда он чувствовал себя счастливым, Феликс внутри праздновал победу.

«Ещё один шаг, - подумал Феликс, откусывая круассан и глядя на Хёнджина. - Ещё один шаг, и он будет моим навсегда. Он уже почти там».

Они сидели вдвоём в дорогом кафе, смотрели на город, пили кофе, и Хёнджину казалось, что это самый счастливый день в его жизни. Он даже не думал о том, что этот день - финальный аккорд в пьесе, которую писал для него Феликс. И эта пьеса подходила к своему самому тёмному, самому жестокому акту.

Но пока Хёнджин просто смотрел на Феликса и улыбался. И в этой улыбке было столько нежности, что любой, кто увидел бы это, понял бы - этот парень уже не принадлежит себе. Он уже отдал себя в руки Призрака, даже не успев осознать это.