Призрак

Вечер опустился на Сеул липкой, душной тьмой. Хёнджин сидел на заднем сиденье машины, уставившись в тёмное стекло, и почти не дышал. Город за окном мелькал огнями - красные, белые, жёлтые пятна, расплывающиеся в тумане, который сгущался над улицами. Голова гудела от мыслей. Отец, галерея, Чонин с его приторной улыбкой, Минхо с его вечными насмешками - всё это давило, перекрывало кислород, делало грудь тяжёлой. Хёнджин потёр глаза костяшками пальцев и выдохнул. Ему хотелось одного: забыться. Стереть этот день, эту жизнь, всё дерьмо, что навалилось на него с самого утра.

Они подъехали к «Ониксу» без четверти десять. Клуб прятался в подвальном помещении одного из старых зданий на Хондэ - неприметная дверь, никакой вывески, только тусклый красный свет над входом и чёрная вывеска с названием, которую можно было заметить, только если знаешь, куда смотреть. У двери стояли два здоровых охранника в чёрном, с наушниками в ушах и каменными лицами. Хёнджин вышел из машины, поправил пиджак, одёрнул рубашку. Минхо остался в машине, но перед этим коротко глянул на него в зеркало заднего вида и сказал:

- Не убивайся там, принц. Я в парковке, если что.

Хёнджин махнул рукой и пошёл ко входу.

Джисон уже ждал - стоял, привалившись плечом к стене в ярко-синем свитере, который выбивался из всего его образа. Он улыбнулся, увидев Хёнджина, но улыбка вышла нервной, почти вымученной. В глазах Джисона мелькнула тень, которую Хёнджин, конечно же, не заметил. Он был слишком занят тем, чтобы дышать ровно и не думать о том, как же ему хреново.

- Ну наконец-то, принц, - сказал Джисон, шагнув навстречу. - Я уж думал, ты меня кинёшь.

- Не дождёшься, - буркнул Хёнджин. - Пошли, мне надо выпить. Много.

Охранники молча расступились, пропуская их внутрь. Тяжёлая дверь открылась, и Хёнджина накрыло.

Внутри «Оникс» был как тёмное нутро зверя. Полумрак, густой, плотный, разбавленный только красным и синим светом, который струился с потолка и отражался от мраморных стен. Музыка - низкая, вибрирующая, с тяжёлыми басами, которые, казалось, били прямо в грудь, заставляли сердце биться в такт. В воздухе висел запах дешёвого парфюма, пота, табака и ещё чего-то сладковато-горького, что Хёнджин уже научился узнавать. Зал был набит людьми - они танцевали, пили, смеялись, целовались в углах, и все они казались Хёнджину масками. Красивыми, блестящими, пустыми масками, за которыми не было ни души.

Он двинулся к барной стойке, Джисон пошёл следом, лавируя между телами. Бармен в чёрной рубашке с закатанными рукавами, накачанный, с татуировками на предплечьях, кивнул Хёнджину, узнавая его. Хёнджин был здесь частым гостем.

- Как обычно? - спросил бармен перекрикивая музыку.

- Двойной виски. Лёд.

- Мне то же, - кивнул Джисон, садясь на соседний стул.

Бармен метнулся к стойке, а Хёнджин облокотился на мраморную поверхность, чувствуя, как пальцы дрожат. Он сжал их в кулак, но дрожь не прошла. Джисон смотрел на него, прищурившись, и внутри него разворачивалась знакомая боль. Он знал, что должен делать. Феликс сказал: «Приведи его в клуб, дай ему выпить, предложи немного дряни, чтобы он расслабился. Мне нужно, чтобы он был открытым и уязвимым». И Джисон делал это. Семь месяцев он делал это. Но с каждым разом ему становилось всё тошнее.

Бармен поставил перед ними два стакана с янтарной жидкостью и льдом. Хёнджин взял свой, не глядя, и сделал большой глоток. Виски обжёг горло, разлился по груди теплом, и на секунду стало легче.

- Ну, - сказал Джисон, тоже пригубив. - Рассказывай. Что у тебя стряслось?

Хёнджин усмехнулся горько, держа стакан в руке и глядя на то, как тает лёд.

- Всё, Джисон. Всё стряслось. Отец сегодня снова читал мне нотации. «Ты мой наследник, Хёнджин, не проеби это дерьмо». - он скривился, передразнивая голос отца. - И дал денег. Кучу денег. Как будто это может что-то решить. Как будто я могу купить себе нормальную жизнь.

- Ну, - Джисон попытался улыбнуться, - деньги не решают всё, но они хорошо заглушают боль.

- Заглушают? - Хёнджин посмотрел на него пустым взглядом. - Да ни хера они не заглушают. Мне уже семь лет хреново, а денег с каждым годом только больше. Чем больше денег, тем больше дерьма, чуешь? Я как в клетке. Отец дёргает за нитки, и я танцую, как ёбаная кукла. А если я делаю что-то не так - он смотрит на меня так, что мне хочется провалиться сквозь землю.

Он отпил ещё, чуть не поперхнулся, закашлялся и уставился в стойку. Джисон молчал, чувствуя, как в груди что-то сжимается. Хёнджин никогда так не говорил. Он всегда был высокомерным, заносчивым, хамоватым - а тут вдруг щит упал, и Джисон увидел под ним то же самое, что видел у себя. Пустоту.

- Слушай, - сказал Джисон, стараясь, чтобы голос не дрогнул. - Может, тебе надо просто... отпустить? Ну, на хер этот театр, уехать куда-нибудь, пожить для себя?

- Для себя? - Хёнджин рассмеялся, но смех был сухой, рваный. - Я не знаю, как это. Я всю жизнь жил для отца. Сначала чтобы он гордился, потом чтобы он не бил, потом чтобы он просто не смотрел на меня как на мусор. А теперь я даже не знаю, чего я сам хочу. - он поднял глаза на Джисона, и в них было столько боли, что Джисон едва сдержался, чтобы не отвернуться. - Ты не представляешь, как это, когда внутри пусто. Совсем пусто. Я могу купить всё, что угодно, но я не могу купить чувство, что я кому-то нужен. По-настоящему. Не как наследник, не как банковский счёт. Как человек.

Джисон сглотнул. Он чувствовал, как внутри него разрастается вина, как она давит на горло, мешает дышать. Он знал, что скоро Хёнджин станет игрушкой Феликса, и это будет его рук дело. Он, Джисон, подталкивает его к обрыву, и Хёнджин даже не подозревает об этом.

- Знаешь, - тихо сказал Джисон, - ты не один такой. Я тоже иногда чувствую, что внутри пусто.

- Правда? - Хёнджин вскинул брови, удивлённый. - Ты, такой весёлый, шумный?

- Внешность обманчива, - Джисон криво усмехнулся. - Я тут недавно запарился, думаю, а зачем я вообще живу? Компьютер, бабки, мутные дела... Всё это как-то не то.

Он специально сказал это, чтобы подвести разговор к чему-то более лёгкому, но в душе ему хотелось выть от того, какой же он гнилой человек. Хёнджин доверял ему, единственному другу, а он - он сливает его Феликсу, как мешок с мусором.

- Давай, - сказал Джисон, достав из кармана небольшой бумажный пакетик с белым порошком. - Для настроения. Это лёгкое, просто чтобы кайфануть.

Хёнджин посмотрел на пакетик, потом на Джисона, потом снова на пакетик. Обычно он не брал - у него хватало ума не лезть в серьёзное дерьмо, но сегодня ему было наплевать. Сегодня он хотел забыться так, чтобы утро никогда не наступило.

- Давай, - кивнул он.

Они незаметно перешли в туалетную кабинку - тесную, с облезлыми стенами и ярким светом, от которого резало глаза. Джисон насыпал немного порошка на тыльную сторону своей ладони, Хёнджин наклонился и втянул. Белая дорожка обожгла нос, в голове запульсировало, и через минуту мир стал другим - мягче, светлее, беззаботнее. Внутри разлилось тепло, и пустота, которая терзала его весь день, отступила, спряталась в тень.

- Охуенно, - выдохнул Хёнджин, прикрывая глаза. - Это то, что надо.

Джисон сунул пакетик обратно в карман, чувствуя, как у него холодеют пальцы. Он только что помог Хёнджину ступить на грань. И это была ещё одна линия, которую он перешёл. Но он не мог остановиться. Феликс сказал - он делает.

Они вернулись в зал, заказали ещё выпивки. Музыка стала громче, цвета ярче, лица людей - красивее. Хёнджин танцевал, пил, смеялся, но в его глазах всё равно оставалась та пустота, которую ни порошок, ни алкоголь не могли заполнить до конца. Он говорил про отца, про мать, которая бросила его, про одиночество, про искусство, которое он пишет, но никто не понимает.

- Знаешь, - бормотал Хёнджин, привалившись к плечу Джисона, - я рисую только когда мне хуёво. И чем хуже мне, тем красивее картины. Потому что в этой хуйне есть правда. А в том, что я делаю днём - в галереях, на встречах - там одна ложь.

- Ты... правда талантливый, - выдавил Джисон, не зная, что сказать. Он чувствовал, как алкоголь начинает мутить его голову, но боль внутри была острее любого опьянения.

- Талантливый? - хмыкнул Хёнджин. - Мне это не нужно. Мне нужно, чтобы меня кто-то... просто любил. Без условий. Без денег. Без... нихера. Просто так.

Он замолчал, уставившись на танцующих людей, и Джисон увидел, как по его щеке скатилась слеза. Хёнджин не плакал громко, не рыдал - просто тихая, предательская влага, которую он тут же смахнул рукавом пиджака.

- Хватит ныть, - сказал Хёнджин, стараясь, чтобы голос звучал бодро. - Пошли ещё выпьем.

Они пили до полуночи. А потом до часа. Хёнджин был уже пьян, но держался на ногах, хотя мир вокруг кружился в калейдоскопе красных и синих огней. Джисон был почти трезв - он специально не пил много, чтобы контролировать ситуацию и чтобы утром отчитаться перед Феликсом. Он видел, как Хёнджин теряет себя, как распускается в этой тьме, как его боль вылезает наружу через кривые улыбки и невнятные фразы.

В начале второго Хёнджин резко встал из-за стола, пошатнулся и ухватился за стойку.

- Всё, я еду домой.

- Ты в таком состоянии за руль? - испуганно спросил Джисон. - Давай я вызову такси или Минхо...

- Нет, - отрезал Хёнджин. - Минхо поехал по своим делам. И такси мне не надо. Я сам. Я умею водить, ты думаешь, я каждый день с отцом по утрам не пьяный? И не такое вывозил.

- Хёнджин, блядь, ты не в себе, - Джисон схватил его за руку. - Давай я отвезу тебя.

- Отвали, - Хёнджин вырвал руку, и его глаза сверкнули злостью. - Ты мой друг, а не нянька. Я сказал - сам.

Джисон открыл рот, чтобы возразить, но Хёнджин уже двинулся к выходу, расталкивая локтями танцующих. Джисон кинулся следом, но у двери его остановил один из охранников: «Извините, выход только по одному». Джисон задержался на секунду, а когда вышел - Хёнджин уже садился в свою чёрную машину, припаркованную у тротуара. Мотор взревел, фары на мгновение ослепили Джисона, и машина сорвалась с места, врезавшись в ночной Сеул.

Джисон стоял и смотрел, как красные огни исчезают за поворотом. В груди колотилось сердце, руки тряслись. Он достал телефон, набрал заученный номер и после гудка сказал:

- Он только что уехал. Пьяный. За рулём.

- Отлично, - раздался в трубке голос Феликса - спокойный, низкий, почти ласковый. - Всё идёт по плану.

Джисон сбросил звонок, убрал телефон и посмотрел в небо. Там, над Сеулом, сгущались тучи. Дождь должен был начаться со дня на день. А может быть, уже начался - там, на той улице, куда направлялся Хёнджин. Джисон закрыл глаза и прошептал в пустоту:

- Прости, принц. Прости, что я такой гнилой ублюдок.

А в это время в своей квартире Феликс сидел в темноте, смотрел на экран ноутбука, на котором горела зелёная точка - маячок, прикреплённый под бампером машины Хёнджина - и улыбался.

- Езжай, принц, - прошептал он, касаясь экрана пальцами. - Езжай прямо в мои руки. Я уже жду.