8
Тот звонок так и остался без ответа. Майкл взглянул на экран, побледнел, но нажал «отклонить» и убрал телефон в карман, даже не взглянув на него больше. Софа, уже почти провалившаяся в сон, приоткрыла глаза и сонно спросила:
— Кто звонил?
— Никто, — ответил он слишком быстро, но потом вздохнул и честно добавил: — Отец. Но я не буду ему отвечать. Не сейчас. Не когда ты рядом. Сегодня — только мы.
Она хотела что-то сказать, но он накрыл её ладонь своей и мягко погладил большим пальцем, успокаивая.
— Я разберусь с ним завтра. Или через неделю. Или никогда. Сейчас мне важно только то, что ты здесь, что ты улыбаешься и что я могу держать тебя за руку.
Софа улыбнулась — той самой тёплой, полусонной улыбкой, от которой у него таяло сердце. Она перевернулась на бок, подтянула колени к груди и похлопала по кровати рядом с собой:
— Тогда иди сюда. Не стой как столб.
Майкл не заставил себя просить. Он скинул кроссовки, лёг рядом, притянул её к себе и укрыл их обоих одеялом. Её голова удобно устроилась в изгибе его плеча, одна её рука легла ему на грудь, и он чувствовал, как ровно она дышит, как её ресницы щекочут его кожу.
— Знаешь, — прошептал он в темноту, — я всегда думал, что сцена — это единственное место, где я чувствую себя живым. А теперь я понимаю, что просто не знал, что такое жизнь. Ты — моя жизнь, Софи.
Она приподняла голову и посмотрела на него с лёгкой усмешкой:
— Ты опять пафосный.
— Я серьёзный! — притворно возмутился он.
— Серьёзный и пафосный, — поправила она и, не давая ему возразить, потянулась к его губам.
Этот поцелуй был совсем не похож на первый. Не робкий, не пробный — он был глубоким, медленным, полным той самой нежности, которую они оба копили так долго. Её пальцы скользнули в его волосы, он притянул её ближе, и мир вокруг них перестал существовать. Был только жар её губ, только её дыхание, только то, как она тихо вздохнула, когда он провёл рукой по её спине.
Они целовались снова и снова, словно пытались наверстать всё время, которое потеряли. Между поцелуями они шептали друг другу глупости — те самые, которые не имели смысла, но были нужны как воздух.
— Ты пахнешь мятой, — сказал он, уткнувшись носом в её шею.
— Это твой чай, идиот, — засмеялась она.
— Значит, я теперь всегда буду пить мятный чай, чтобы пахнуть тобой.
Она шлёпнула его по плечу, но потом сама прижалась к нему крепче, и он ощутил, как её губы касаются его шеи — легко, почти невесомо, но от этого поцелуя у него мурашки побежали по всему телу.
— Софи, — выдохнул он, — если ты продолжишь, я не усну до утра.
— А кто сказал, что мы должны спать? — ответила она с хитринкой в голосе, и в темноте он увидел, как блеснули её зелёные глаза.
Он перевернулся на бок, чтобы видеть её лицо, и провёл пальцем по её щеке, по линии скулы, по мягким губам, которые ещё хранили тепло их поцелуев.
— Ты самая красивая, — сказал он без тени шутки. — Ты знаешь это? Когда ты сердишься на техников, когда ты улыбаешься, когда ты спишь — ты всегда самая красивая.
— Майкл, — она прикусила губу, стараясь не рассмеяться, — ты сейчас меня разбудишь своей серьёзностью.
— Тогда я поцелую тебя, чтобы ты заткнулась, — ответил он и снова накрыл её губы своими.
Он целовал её медленно, смакуя каждое мгновение, проводя рукой по её волосам, по плечам, по спине — везде, где мог дотянуться. Она отвечала ему с той же страстью, но в её поцелуях было что-то нежное, почти материнское, как будто она хотела сказать: «Я здесь, я у тебя, я никуда не уйду».
Они целовались, пока у обоих не перехватило дыхание, и тогда он уронил голову на подушку, притянув её к себе так, чтобы она лежала у него на груди. Её сердце билось быстро и громко — он чувствовал это даже через одеяло.
— Я люблю тебя, — сказал он вдруг, просто, без подготовки, и сам удивился тому, как легко это прозвучало.
Она замерла на мгновение, а потом подняла голову и посмотрела на него — широко раскрытыми глазами, в которых блестели слёзы, но не грустные, а счастливые.
— Ты правда? — прошептала она.
— Правда, — ответил он, глядя ей прямо в глаза. — Я люблю тебя, Софа Графская. И я буду говорить это каждый день, пока ты не устанешь слушать.
Она не ответила словами. Она просто прижалась к нему всем телом, обхватила его лицо руками и поцеловала так, как целуют только тогда, когда слова становятся лишними. Она целовала его губы, его скулы, его лоб, его нос — каждый сантиметр его лица, и он чувствовал, как её слёзы смешиваются с его поцелуями, тёплые и солёные.
— Я тоже люблю тебя, — прошептала она наконец, уткнувшись носом в его шею. — Я так долго боялась это сказать. Я думала, что если скажу, всё разрушится. А теперь я понимаю, что боялась зря. Ты — моё всё, Майкл.
Он обнял её крепче, и они лежали так, переплетённые, согретые дыханием друг друга. Время текло медленно, как тёплый мёд. Между ними не было ни менеджера, ни артиста — были только он и она, двое людей, которые нашли друг друга в этом шумном безумном мире.
Через некоторое время она заснула — прямо у него на груди, доверчиво и беззащитно. Он смотрел на неё в полутьме, на её расслабленное лицо, на чуть приоткрытые губы, на длинные ресницы, и чувствовал, как внутри него разливается что-то огромное, светлое, что невозможно было удержать в груди.
— Я сделаю всё, чтобы ты была счастлива, — прошептал он в её волосы. — Я обещаю.
И прежде чем самому провалиться в сон, он поцеловал её в макушку, потом в лоб, потом ещё раз — в кончик носа, просто потому что не мог остановиться. Ему хотелось целовать её каждую секунду, каждую минуту, каждое мгновение оставшейся жизни.
Утро пришло незаметно — серое, но тёплое, с первыми лучами солнца, пробивающимися сквозь шторы. Софа проснулась первой, ощутив, что её голова всё ещё лежит на его плече, а его рука обнимает её за талию. Она улыбнулась, глядя на его спящее лицо, и провела пальцем по его брови, по скуле, по губам, которые ночью шептали ей такие важные слова.
Он приоткрыл глаза, и его первая утренняя улыбка была только для неё.
— Доброе утро, моя Софи, — хрипло сказал он.
— Доброе утро, мой глупый король, — ответила она и наклонилась, чтобы поцеловать его.
Он потянулся к ней, перевернул на спину, навис сверху, и поцелуй получился долгим, ленивым, сладким, как утренний сон. Он целовал её, пока она не засмеялась, пытаясь оттолкнуть его.
— У тебя ещё утреннее дыхание! — сказала она, отворачиваясь.
— Я знаю, — нисколько не смутившись, ответил он и чмокнул её в щёку. — Но я тебя люблю, поэтому ты должна терпеть.
Она закатила глаза, но потом сама потянулась к нему, обхватила его шею и прижала к себе так, что дыхание перехватило у обоих.
— Я буду терпеть, — прошептала она, касаясь его губ. — Вечность. Потому что ты — мой.
И они остались лежать в этой тёплой постели, переплетённые, счастливые и бесконечно близкие, не думая ни о концертах, ни о звонках отца, ни о завтрашнем дне. Был только этот миг — их миг. И они целовались, целовались, целовались, как будто могли остановить время одними лишь поцелуями.