5
Они вышли с репетиции, не говоря ни слова. Майкл держал её за руку — не как менеджера, не как коллегу, а как самое дорогое, что у него было. Он провёл её через чёрный вход мимо удивлённой охраны, усадил в свой личный внедорожник и сказал водителю: «Домой. Быстро». Софа попыталась возразить, что у неё ещё встречи, звонки, что она не может просто так бросить всё, но он накрыл её ладонь своей и тихо произнёс: «Я позвоню им сам. Скажу, что ты заболела. И это не будет ложью, Софи. Ты больна — ты умираешь от усталости и горя. И я это исправлю».
Она замолчала. Ей было слишком тяжело спорить.
Дом Майкла оказался не тем пафосным особняком, который показывали в журналах, а уютным, почти камерным убежищем — с мягким светом, толстыми шторами и запахом старого дерева. Он привёл её в гостиную, усадил на диван, накрыл пледом, хотя она говорила, что ей не холодно. Потом куда-то исчез на пару минут и вернулся уже с телефоном в руке, набирая номер с такой скоростью, будто от этого зависела жизнь.
— Алло, доктор Стивенс? Это Майкл Джексон. — Голос его звучал деловито и жёстко, совсем не так, как он разговаривал с ней только что. — Да, я знаю, который час. Мне нужно, чтобы вы связались с лучшим онкологом в стране. И не просто связались — я хочу, чтобы он вылетел в Лос-Анджелес сегодня же. У меня здесь человек, который нуждается в помощи. Это личное. Я оплачу всё, что угодно. Вертолёт, частный самолёт, гонорар, который он назовёт. Но он должен быть здесь завтра утром.
Софа подняла голову, пытаясь что-то сказать, но Майкл уже набирал следующий номер, ходя по комнате взад-вперёд.
— Алло, клиника Майо? Говорит Майкл Джексон. Мне нужен профессор Харрисон, тот, что специализируется на онкологии четвёртой стадии. Да, я в курсе, что он на конференции в Нью-Йорке. Я отправляю за ним самолёт через три часа. Найдите его, передайте, что я буду ждать звонка в течение часа. Если он согласится, я удвою его гонорар. Скажите — ради меня. — Он сделал паузу, прикрыл глаза, и его голос стал тише, почти умоляющим. — Скажите, что это для человека, который спас мою жизнь. И теперь я спасаю его.
Софа сидела неподвижно, вжавшись в подушки дивана, и не могла поверить своим ушам. Она видела Майкла на переговорах, видела его на сцене, видела, как он требует от продюсеров миллионы. Но никогда — никогда — она не видела, чтобы он так боролся за кого-то. За неё.
Майкл сбросил вызов и сразу же набрал третий номер, даже не переводя дыхания:
— Джимми, это Майкл. Срочно. Мне нужно, чтобы ты привёз в мой дом кислородный баллон, капельницу, полный набор для инфузий — я не знаю, что именно, но чтобы там было всё для восстановления сил. Витамины, глюкоза, успокоительные. Да, я знаю, что ты не врач, но у тебя есть связи. Сделай это за час. Я буду должен тебе.
Он наконец отключил телефон и замер на мгновение, тяжело дыша, прижимая аппарат к груди. Повернулся к Софе — и его лицо смягчилось, усталость проступила на нём отчётливее, но в глазах горела та самая решимость, которую она так хорошо знала.
— Я сделал, что мог, — сказал он тихо, садясь перед ней на край журнального столика, чтобы быть на уровне её глаз. — Завтра утром будет лучший онколог. И я не уйду от тебя, пока не услышу, что твой отец получит всё, что может дать современная медицина. И пока ты сама не поешь, не выспишься и не перестанешь выглядеть как призрак.
Она покачала головой, и из её глаз снова потекли слёзы — тихие, беззвучные, которые она не могла остановить.
— Майкл, я не могу... я не заслуживаю этого. Ты тратишь свои деньги, свои связи, своё время на мои проблемы, а у тебя самого — тур, альбом, ты сам...
Он взял её лицо в обе ладони, смахнул большими пальцами слёзы с её щёк и пристально посмотрел ей в глаза — глубоко, серьёзно, так, чтобы она слышала каждое слово.
— Ты сейчас слушаешь меня, Софи Графская. — Голос его был твёрдым, но в нём звучала такая нежность, что у неё сжалось сердце. — Ты единственный человек в этом мире, который не просил у меня денег, славы или песен. Ты просто была рядом. Ты кормила меня супом, когда я падал с ног. Ты дёргала за провода и орала на техников, чтобы я не опозорился. Ты тратила на меня свои нервы, свой сон, свою жизнь. Ты думаешь, я не помню? Я помню каждый твой взгляд, каждое «ты справишься», каждый раз, когда ты отводила от меня удар. Теперь — моя очередь. И если ты скажешь мне «нет» или «не надо» — я обижусь. Очень сильно. Я устрою истерику, как мальчишка, сорву все концерты, и пресса напишет, что Майкл Джексон сошёл с ума из-за своего менеджера. Ты хочешь этого?
Она невольно улыбнулась сквозь слёзы — слабо, дрожаще, но впервые за долгие недели в этой улыбке промелькнуло что-то живое.
— Ты действительно устроишь истерику? — прошептала она.
— Ещё как, — серьёзно ответил он. — Я уже придумал, как буду кататься по полу и кричать «Софа меня не любит!». Это будет хитом. Мы даже видео не сольём — сами покажем.
Она рассмеялась — первый раз за этот месяц, первый раз настоящим смехом. И Майкл улыбнулся в ответ, чувствуя, как тяжесть в его груди немного отпускает.
— А теперь, — сказал он, вставая и протягивая ей руку, — ты идёшь в гостевую спальню. Я заказал тебе пижаму, зубную щётку и крем для лица. У меня есть связи и в этом. Ты моешься, ложишься в кровать, и я принесу тебе тёплое молоко с мёдом. Ты не заслуживаешь меньше, чем то, что ты даёшь мне каждый день. Даже больше.
Она взяла его руку, поднялась, и он обнял её — так просто, так тепло, как обнимают родного человека. Уткнувшись носом в его плечо, она прошептала:
— Спасибо тебе. За всё. За звонки, за врачей, за то, что ты есть...
— Тихо, — сказал он, поглаживая её по спине. — Никаких «спасибо». Иди отдыхай. Завтра будет новый день. И мы будем биться вместе. Договорились?
Она кивнула, чувствуя, как впервые за долгое время внутри неё зажглась маленькая, но тёплая искра надежды.