4
Шли месяцы. Гастрольный график не становился мягче — он был как бесконечная карусель, которую нельзя остановить. Нью-Йорк сменялся Лос-Анджелесом, Лондон догонял Париж, и между этими городами Софа почти не видела своей постели — она спала в самолётах, в такси, иногда в гримёрках на старом диване, пока Майкл репетировал. Она по-прежнему решала всё: контракты, интервью, капризы продюсеров, утечки в прессу, бесконечные звонки, которые не прекращались даже в три часа ночи. Она была вездесущей, несгибаемой и, как казалось Майклу, вечной.
Но он начал замечать.
Сначала — мелочи. Пиджак, который ещё месяц назад сидел на ней идеально, теперь чуть свободнее облегал плечи. Лицо заострилось, скулы проступили резче, и даже её неизменный консилер уже не мог скрыть синеву под глазами. Она стала двигаться быстрее, но как-то более порывисто — будто тело не слушалось, а она заставляла его подчиняться силой воли. Голос её, когда она говорила по рации, всё ещё был стальным, но иногда в нём проскальзывала хрипотца — та самая, что бывает у человека, который забывает пить воду и дышать полной грудью.
Но Майкл молчал. Он знал, как она не любит, когда её жалеют. Софа всегда отшучивалась, говорила, что «это просто новый режим питания», или «я решила поэкспериментировать с макияжем, ты ничего не понимаешь». И он верил. Ему хотелось верить, потому что бояться за неё было страшнее, чем бояться за себя.
Всё изменилось на одной из репетиций.
Они готовили новую программу, и сцена была залита холодным белым светом, от которого тени падали слишком резко, слишком честно. Майкл оттачивал связку движений для «Smooth Criminal» — в десятый, в двадцатый раз он повторял одно и то же, пока хореограф поправлял музыкантов. Софа стояла у пульта, разговаривая с техниками, и её силуэт на фоне софитов казался почти прозрачным. Он перехватил взгляд на неё между поворотами — и замер.
Она была бледной. Не просто «уставшей» — бледной, как та бумага, на которой печатались её бесконечные списки. Тени под глазами превратились в глубокие впадины, а зелёные глаза, которые всегда горели сталью и жизнью, сейчас потускнели, словно кто-то выключил в них лампочку. И её фигура — чёрный блейзер висел на ней мешком, а юбка держалась на бёдрах так, будто она похудела на целый размер с прошлой встречи.
Майкл остановился посреди танца, не закончив па. Хореограф удивлённо посмотрел на него:
— Майкл? Всё в порядке?
Он не ответил. Он медленно обошёл нескольких музыкантов, игнорируя их вопросительные взгляды, и направился прямо к ней. Софа как раз подносила телефон к уху, но, увидев его решительное лицо, опустила руку.
— Майкл? Что-то случилось? — спросила она, и её голос прозвучал слишком бодро — той искусственной бодростью, которой прикрывают усталость, когда не хотят, чтобы кто-то лез в душу.
Он остановился в шаге от неё, взял её за подбородок — легко, почти невесомо, но так, чтобы она не могла отвернуться. Повернул её лицо к свету, и его глаза расширились.
— Софи... — выдохнул он. — Ты похудела. Сильно.
Она дёрнулась, пытаясь высвободиться, и рассмеялась — но смех вышел неестественным, с горчинкой:
— Да ну брось. Я же говорю, это новая диета. Твой повар научил меня есть овощи, и...
— Перестань. — Его голос стал тихим, но в нём зазвенела сталь, которую она так часто использовала сама. Он не отпускал её подбородок, и его большой палец провёл по её скуле — там, где кожа была почти прозрачной. — Я не слепой, Софи. Ты не просто похудела. Ты таешь. Каждый день. Я вижу, как твой пиджак висит на тебе. Я помню, как он сидел на тебе раньше. А теперь...
Она отвела глаза, и это был первый раз за годы их знакомства, когда она не смогла посмотреть ему в лицо.
— Майкл, ты сейчас должен танцевать, а не стоять и...
— Я не буду танцевать, пока ты мне не скажешь, что происходит! — его голос сорвался, привлекая внимание всей площадки. Все вокруг затихли — музыканты, техники, хореографы замерли, уставившись на них. Но Майклу было всё равно. Он повернулся к ним и рявкнул: — Всем выйти! На пять минут! Я сказал — выйти!
Никто не посмел возразить. Площадка опустела в считанные секунды, оставив их одних под холодными лампами. Тишина стала такой густой, что было слышно, как гудит вентиляция.
Майкл сел перед ней на корточки — так, чтобы его глаза оказались на уровне её глаз. Он взял обе её ладони в свои, и его пальцы ощутили, как тонки стали её запястья. Он чувствовал, как дрожит её кожа — не от холода, от напряжения.
— Софи, — сказал он теперь шёпотом, таким тёплым и испуганным, какого она никогда не слышала от него. — Я видел тебя в разные дни. Ты падала с ног после переговоров, ты не спала по двое суток, ты однажды даже упала в обморок в фойе, когда у тебя был грипп. Но я никогда — слышишь, никогда — не видел тебя такой. Ты светишься насквозь. Ты как свеча, которая догорает. Скажи мне, что случилось. Пожалуйста.
Она сжала его пальцы в ответ — слабо, почти безжизненно, и тогда, наконец, подняла глаза. В них стояли слёзы, которые она сдерживала, наверное, уже несколько недель.
— У меня, — голос её дрогнул, и она сделала паузу, чтобы сглотнуть ком в горле, — у меня проблемы, Майкл. Личные. Я не хотела тебя грузить, ты и так... у тебя столько своего.
— Моего? — он почти засмеялся, но в этом смехе не было веселья — только горечь. — Софи, ты моя опора. Если ты падаешь — рушится всё. Ты понимаешь? Я не могу работать, не могу петь, не могу жить, зная, что ты там где-то глотаешь всё это одна. Скажи мне.
Она глубоко вздохнула, и этот вздох был похож на всхлип.
— Мой отец болен. Очень болен. Рак. Последняя стадия. Я каждую ночь не сплю, потому что звоню в больницу, а днём я здесь, с тобой, потому что... — она запнулась, и слёза скатилась по её щеке, оставляя влажный след. — Потому что я не знаю, что ещё делать. Если я остановлюсь, я сойду с ума. Если я перестану работать, я буду думать только о нём. А если я буду думать только о нём — я сломаюсь. Ты понимаешь? Я не могу сломаться. Ты нужен мне целым.
Майкл слушал, и его сердце сжималось так больно, будто это его отец умирал. Он знал, что такое терять — он терял себя каждый день в этом шоу-бизнесе. Но она — она никогда не жаловалась. Она никогда не брала выходной. Она никогда не говорила ему «нет». А он даже не спросил, как у неё дела.
Он притянул её к себе, обнял — так крепко, как только мог, чувствуя под пальцами её острые лопатки и тонкие рёбра. Она уткнулась носом в его плечо и, наконец, позволила себе всхлипнуть — громко, по-детски, отчаянно.
— Я отвезу тебя домой прямо сейчас, — сказал он в её волосы, гладя её по спине. — Мы отменим всё на сегодня. И завтра тоже. Я позвоню твоей больнице, я найду лучших врачей, я...
— Нет, — прошептала она, пытаясь отстраниться, но он не отпускал. — Майкл, ты не можешь отменить репетицию ради меня. У тебя тур через месяц, ты...
— К чёрту тур, — сказал он так спокойно и твёрдо, что она затихла. — К чёрту всё, Софи. Ты однажды сказала мне, что я — твой звук, и без меня ты просто кричишь в пустоту. Но если ты разобьёшься — я останусь немым. Я не могу петь без своего звука. Ты слышишь меня?
Она слышала. Она прикрыла глаза, чувствуя его тепло, и впервые за долгие недели позволила себе просто быть слабой. Он держал её в своих объятиях, и в этом мире, где всё летело к чертям, она наконец-то поняла: она не одна. И он не даст ей сгореть.