3
Он отыграл так, будто ничего не случилось. Будто те восемнадцать минут ада, когда он стоял на сцене, не зная, загорится ли свет снова, вовсе не существовали. Майкл выложился до хрипоты, до дрожи в коленях, до того сладкого изнеможения, когда кажется, что воздух в лёгких закончился, а ты всё ещё поёшь. Последняя нота затихла под грохот оваций, он раскланялся, послал толпе воздушный поцелуй и, шатаясь, сошёл со сцены в объятия охраны.
В гримёрке было тихо. Гул стадиона доносился приглушённо, как шум моря за толстыми стенами. Майкл рухнул в кресло, откинул голову назад и прикрыл глаза. Адреналин схлынул, оставив после себя только пустоту и ломоту во всём теле. Он даже не слышал, как открылась дверь.
Софа вошла бесшумно — она всегда умела появляться именно тогда, когда он переставал ждать, и никогда не врывалась, когда ему требовалось молчание. В руках она держала поднос, и от неё пахло чем-то домашним, тёплым, совершенно не похожим на этот холодный блеск закулисья. Она поставила поднос на столик перед ним, и Майкл приоткрыл один глаз.
На подносе стояла тарелка с его любимым салатом — тем самым, с рукколой, вялеными томатами и кусочками пармезана, заправленным лёгким бальзамиком. Рядом дымилась глубокая миска с овощным супом, от которого шёл пар, щекочущий ноздри пряными травами. И, конечно, большой керамический кружка с чаем — мятным, его любимым, с ложкой мёда на блюдце.
Майкл удивлённо приподнял бровь, глядя на неё снизу вверх:
— Откуда? — голос его звучал хрипло, сорванно, почти шёпотом. — Ты же всё это время... ты гоняла их, как псов, ты... когда ты успела?
Софа бесшумно опустилась на диванчик напротив него, поправила юбку и с лёгкой улыбкой пожала плечами:
— Я всегда успеваю. Пока ты разбивал сердца на последнем бисе, я связалась с твоим поваром. Он привёз всё к служебному входу, я перехватила. Ешь. Ты ничего не ел с обеда, я знаю.
Майкл моргнул. Она действительно знала. Знала, что он на нервной почве забывает поесть, знала, что после таких концертов его желудок сжимается в узел, и только мягкий суп может разжать его. Он медленно потянулся к ложке, зачерпнул суп, попробовал. Тёплое золотистое овощное варево разлилось по телу, успокаивая, согревая изнутри.
— Боже, — выдохнул он, закрывая глаза. — Это как поцелуй матери. Прости, я не хотел сравнивать тебя...
— Сравнивай, я не против, — мягко перебила она, пододвигая к нему салат. — Матери — они тоже спасают, когда никто не может. Только у меня есть контракт, а у них — безусловная любовь. Так что я даже в выигрыше.
Он тихо рассмеялся — тем самым уставшим, но тёплым смехом, который она так любила. Сделал ещё пару глотков супа, затем отодвинул миску и взялся за салат.
— Софи, — сказал он, жуя. — Ты знаешь, что я засыпаю после этого салата? Мне через два часа интервью для MTV. Если я сейчас усну, ты меня не разбудишь.
— Я разбужу, — спокойно ответила она, откидываясь на спинку дивана и закидывая ногу на ногу. — У меня есть второй чайник с ледяной водой. Я обещала — делаю всё, чтобы ты не опозорился перед камерами. Но сначала — ты доедаешь всё, что на подносе. До последнего листа салата. Я не уйду отсюда, пока тарелки не станут пустыми.
Майкл послушно подцепил вилкой ещё один томат, но не донёс до рта — задумался, глядя на неё. На её бледное, уставшее лицо. На тени под глазами, которые она тщательно маскировала консилером, но сейчас — под этим тусклым светом — они проступали особенно отчётливо. На её руки, тонкие, но такие сильные, которые только что перебирали провода и трясли рацию, а сейчас спокойно лежали на коленях.
— Ты сама-то ела сегодня? — спросил он вдруг серьёзно, откладывая вилку.
Софа отвела взгляд. Этого жеста было достаточно.
— Софа. — Голос Майкла стал строже. Он повернулся к ней всем корпусом, и его усталость куда-то отступила на задний план, уступая место тревоге. — Ты что, с утра ничего не брала в рот?
— Я перекусила крекером, — ответила она слишком быстро, и даже сама поняла, что это прозвучало неубедительно. — Всё нормально. Я не голодна.
— Ну уж нет, — Майкл резко поднялся, и гримёрка показалась ему вдруг тесной. Он схватил чистую ложку, которую она положила рядом, зачерпнул суп и протянул к её губам. — Открывай рот.
Софа удивлённо взглянула на него, приподняв брови:
— Ты серьёзно? Я должна кормить тебя, а не...
— А сейчас я кормлю тебя. — Он был непреклонен. Его глаза, такие же уставшие, но сейчас — тёплые и настойчивые, смотрели на неё с ласковой требовательностью. — Ты весь день бегала за мной, как загнанная лошадь. Ты спасла концерт, ты организовала это чудо с аппаратурой, ты сейчас сидишь, пока я ем, а сама, наверное, уже час не чувствуешь своих ног. Открой рот, Софи. Я настаиваю.
Она сдалась. Не потому, что не могла возразить — она могла. Она всегда могла. Но против его вот такого, искреннего, почти детского упрямства, она была бессильна. Софа приоткрыла губы, и он аккуратно влил в них ложку тёплого супа. Она проглотила, и на её щеках выступил слабый румянец — то ли от смущения, то ли от еды, которой не было в ней целый день.
— Ещё, — скомандовал он, но теперь — мягко, почти ласково, и протянул вторую ложку.
Она взяла её уже сама, усмехнувшись:
— Ладно, ладно, ты победил. Но я тебя запомню, Майкл Джексон. Ты используешь свои песни, чтобы покорять толпы, а меня — чтобы кормить супом. Это нечестно.
Он сел рядом, на диван, так близко, что плечом касался её плеча. Взял свою кружку с мятным чаем, отпил, и произнёс тихо, почти задумчиво:
— Знаешь, когда я был маленьким, отец всегда говорил мне: «Ты ничтожество без музыки». А я теперь думаю... может быть, я ничтожество без тебя. Ты не даёшь мне упасть. Ты — мой звук, Софи. Без тебя я просто кричу в пустоту.
Она не ответила. Она просто положила свою ладонь поверх его, сжала на мгновение — так, что в этом движении было всё: «я здесь, я не уйду, ты не один». И отодвинула пустую тарелку из-под салата, взяв чайник, чтобы долить ему ещё горячего чая.
Майкл откинулся на спинку дивана, чувствуя, как тело наливается тяжестью и спокойствием. Она заварила ему вторую кружку, помешала мёд, и, когда поднесла её к его губам, он уже почти спал, прикрыв веки.
— Спи, — прошептала она. — Я разбужу тебя за десять минут до интервью. Я буду рядом.
Он что-то пробормотал невнятное, похожее на «спасибо», и провалился в сон — в тот самый, который приходил к нему так редко, но всегда, когда рядом была она. А Софа осталась сидеть неподвижно, держа его кружку в руках, и смотрела на спящего тридцатилетнего мальчика, который устал быть королём, и который доверил ей свою самую уязвимую часть. И в этой тишине, под тёплый запах мяты, она позволила себе улыбнуться — той тихой, личной улыбкой, которую никогда не показывала никому, кроме него.