2
В тот вечер всё начиналось как обычно — с гулкого гула переполненного стадиона, с запаха озона и тысяч мобильных экранов, снящих фиолетовое марево. Майкл стоял за кулисами, привычно прокручивая в голове первые аккорды, и краем глаза искал в полумраке знакомый силуэт. Софа, как всегда, была рядом — с планшетом в одной руке и рацией в другой, она кивала техническому директору, поправляла что-то в графике, и её зелёные глаза на мгновение встретились с его взглядом. Она чуть приподняла бровь: «Всё под контролем, выходи».
Он вышел. И первые три песни стадион ревел так, что, казалось, сотрясались небеса. Майкл летал по сцене, улыбался, играл с толпой — и на мгновение забыл обо всём, что грызло его изнутри. Но ровно на мгновение.
На четвёртом треке, в момент, когда он взял высокую ноту, — всё рухнуло.
Главный монитор справа от него взорвался ледяным треском, затем погас свет на половине сцены, а из колонок вместо его голоса вырвался такой жуткий вой, что Майкл инстинктивно отшатнулся и зажал уши. За спиной задымился пульт. Толпа ахнула, кто-то засвистел, кто-то закричал — волна паники прокатилась по первым рядам. Майкл обернулся на технический отсек и увидел там перекошенные лица звукорежиссёров, которые судорожно щёлкали тумблерами, но всё было бесполезно. Сцена умирала.
И тогда он услышал её.
Софа не побежала — она полетела. Она выскочила из-за кулис, и впервые за долгие годы Майкл увидел в её глазах не спокойную сталь, а раскалённый гнев. Она налетела на главного звукоинженера — пожилого мужчину с седыми висками, который трясущимися руками пытался перезагрузить систему — и её голос, обычно тихий и вкрадчивый, громыхнул на всю гримёрку:
— Ты мне обещал, что всё проверено! Обещал, Чарли! Почему я должна сейчас стоять и смотреть, как он — она махнула рукой в сторону сцены, где Майкл растерянно смотрел в зал — стоит там один, как под прицелом? Что ты мне скажешь? Что это «случайность»?
Чарли побледнел:
— Софа, я не мог знать, что старый блок...
— Ты мог знать! — её голос сорвался на хрип, но в нём не было истерики — только ярость профессионала, теряющего своё детище. — Ты должен был проверить дважды. А теперь — слушай меня внимательно. У нас двадцать минут. Двадцать минут, чтобы на этой сцене стояло новое оборудование. Я не принимаю «нет». Я не принимаю «это невозможно». Ты звонишь своим людям, ты поднимаешь всех, кого знаешь, и ты привозишь мне работающий звук. Или я лично позвоню твоему начальнику и скажу, что ты убил концерт Майкла Джексона в прямом эфире. Ты этого хочешь?
Чарли сглотнул, но Софа уже переключилась на другого техника, потом на третьего — она буквально разгоняла их по местам, как полководец на поле боя. Её голос метался между рацией и криком:
— Вы двое — к чёртовому генератору! Микки — дуй на склад, там есть запасной микшер, я сама видела его две недели назад! Живо! Я сказала — живо!
Она сама выбежала в коридор, на ходу срывая телефон с пояса, и принялась названивать всем, у кого был хоть какой-то доступ к звуковому оборудованию в радиусе ста километров. Майкл тем временем спустился со сцены, и к нему уже подбегала охрана, чтобы увести его за кулисы, но он отмахнулся. Он стоял в проходе и смотрел на неё — на эту хрупкую, но невероятно мощную девушку, которая сейчас, растрёпанная и раскрасневшаяся, трясла телефоном и почти рычала в трубку:
— Я не спрашиваю, есть ли у тебя машина! Я говорю — бери грузовик, грузи всё, что работает, и приезжай! Майкл Джексон ждёт! Ты понимаешь, кто ждёт?!
И они приехали. Через восемнадцать минут, а не двадцать. Четыре здоровых парня втащили на сцену новые мониторы, перекоммутировали кабели за какие-то невообразимые семь минут, пока Софа стояла над ними, как ястреб, и проверяла каждое подключение своими собственными руками. Её пальцы, тонкие и изящные, уверенно щёлкали разъёмами — она знала эту технику лучше иных инженеров.
Когда последний динамик ожил и дал чистый звук, Софа выпрямилась, вытерла со лба пот, и на её лице снова появилась та мягкая, почти застенчивая улыбка, с которой она обычно встречала Майкла. Она повернулась к нему — он всё это время стоял в тени, молча, но с каким-то новым, глубоким чувством в груди.
— Всё, — выдохнула она. — Иди. Твоя очередь.
Он подошёл к ней, взял за плечи и заглянул в эти зелёные глаза, которые только что метали молнии на всех вокруг, а сейчас смотрели на него с прежней теплотой.
— Ты только что перенесла гору, — тихо сказал он. — Я видел. Ты кричала на них... я никогда не слышал, чтобы ты так кричала.
Она усмехнулась, поправила воротник его рубашки — привычное материнское движение:
— Я кричу только на тех, кто мешает тебе петь. А теперь иди, пока я не начала кричать на тебя за то, что ты стоишь и пялишься на меня вместо того, чтобы выходить на поклон.
Майкл рассмеялся — легко, искренне, как давно не смеялся. Он чмокнул её в макушку, и прежде чем шагнуть обратно в свет софитов, прошептал:
— Я всё сделаю для тебя, Софи. Когда-нибудь ты увидишь, что я умею быть благодарным.
А она уже нажимала на рацию, давая команду световикам:
— Через тридцать секунд открываем занавес. Сделайте это красиво — он заслужил.
Стадион взорвался овацией, когда Майкл снова вышел на сцену, будто и не было этого технического ада. Но за кулисами, в полутьме, Софа прислонилась спиной к стене, закрыла глаза и глубоко выдохнула — первый раз за последние полчаса. И позволила себе быть просто уставшей двадцатисемилетней девушкой, которая только что спасла концерт, мир и одного очень дорогого ей человека.