Министерша Се [GL]

Дважды в месяц проводилось большое дворцовое собрание — единственная возможность для Лю Цзао прикоснуться к государственным делам. В такие дни она восседала на высоком троне и слушала доклады сановников.

На большом собрании обсуждались лишь важнейшие вопросы: прибытие важных людей ко двору, годовые налоги, оборона пограничных областей. Однако все эти дела в присутствии всей знати обсуждались лишь в общих чертах, без подробностей. Лю Цзао понимала: конкретные решения Министр Се, должно быть, принимала уже после собрания, на отдельном совещании.

Сегодня речь шла о налогах.

Ныне действовал налоговый кодекс, установленный ещё при императоре Чжао. Лю Цзао была не слишком сведуща в податном деле, а потому слушала с особенным вниманием.

Глава Малой казны, держа перед собой дощечку для записей, зачитал: «...Девушкам, достигшим пятнадцати лет, но не вышедшим замуж до тридцати, — пятикратный налог».

Простой народ при Хань платил подати не только с имущества, но и подушно. Прибавлялся в семье новый член — прибавлялся и налог с души. Пятикратный налог означал уплату суммы, увеличенной в пять раз. Если девушка по достижении пятнадцати лет не выходила замуж, она облагалась пятикратным налогом.

Лю Цзао удивилась и спросила:
— Кто установил этот налог?

Глава Малой казни, прерванный на полуслове, почтительно ответил:
— Закон о пятикратном налоге был утверждён указом на шестой год правления императором Хуэем.

Лю Цзао кивнула. На шестой год императора Хуэя страна ещё не оправилась от смут. Люди, пережившие войны, бросали поля, численность населения резко сократилась. Тогда этот закон был принят ради восстановления сил и роста народа.

Но ныне, когда в Поднебесной царит мир и народ многочислен, подобная мера кажется излишне суровой. Лю Цзао хотела расспросить подробнее, но сочла, что эта частность неудобна для обсуждения при всех, и промолчала.

Однако после собрания она не смогла увидеть ни докладов, ни сановников. Лю Цзао встревожилась и ускорила шаг. Едва она вошла в Сюаньши, ещё не успев переодеться, как доложили о приходе Се И.

Та явилась неспроста. Лю Цзао велела прислужницам, собиравшимся помочь ей переодеться, удалиться, а сама вернулась в передний зал — встретить Се И.

Возможно, ей показалось, но, взглянув на Се И, Лю Цзао почувствовала, что сегодня лицо министерши бледно. Та была нарумянена и напудрена, тонкий слой белил лежал на коже, взгляд — как всегда, глубокий, словно густая тушь, бездонный. И всё же Лю Цзао чудилось: Се И выглядит измождённой.

Она помедлила, собираясь произнести слово участия, как вдруг Се И перевела взгляд через неё на стоявшего позади Чунь Хэ. Лю Цзао почуяла недоброе. И в тот же миг Се И взмахнула рукой — двое стражников, бывших за её спиной, бросились вперёд и схватили Чунь Хэ за руки.

Случилось это так внезапно, что Чунь Хэ, опешив, принялся вырываться и громко кричать:
— В чём моя вина?! Почему меня хватают?! Ваше величество...!

Лю Цзао тоже пришла в себя и поспешно крикнула:
— Остановитесь!

Но двое стражников словно не слышали. Не обращая внимания на запрет императрицы и на отчаянное сопротивление Чунь Хэ, они поволокли его прочь.

Голос Чунь Хэ затихал вдалеке, пока не смолк совсем. Лю Цзао кипела от гнева, сверля глазами Се И. Но та держалась невозмутимо и неторопливо обвела взглядом зал.

Все дворцовые слуги, дрожа от страха, не смели вымолвить ни слова. Встретив её взгляд, они торопливо кланялись и один за другим выходили из зала, не удостоив императрицу даже взглядом.

Лю Цзао всегда полагала, что пусть она не властна в делах двора, но во дворце то у неё есть голос. Так и было все эти полгода: стоило ей отдать приказ — никто во дворце не смел ослушаться.

До сегодняшнего дня она не понимала: всё это лишь потому, что Се И не вмешивалась. Если бы та велела схватить не Чунь Хэ, а саму Лю Цзао — эти двое стражников подчинились бы не колеблясь.

Врата зала затворились, и внутри остались только они вдвоём. Глаза Лю Цзао пылали гневом. Се И, впрочем, не обратила на это внимания, шагнула вперёд и произнесла:

— Чунь Хэ непочтителен к государю, ему не подобает оставаться при особе вашего величества.

Лю Цзао парировала:

— Если Чунь Хэ непочтителен, то почтительна ли министр Се?

Се И, словно вовсе не замечая её гнева, ответила с ледяным спокойствием:

— Ваша слуга предана государю всем сердцем, разумеется, почтителена.

Глаза своим не верит! Лю Цзао дрожала от ярости, подвески на её венце раскачивались и звонко ударялись друг о друга.

Её и впрямь довели до белого каления. Однако Се И не спешила утешать, лишь смотрела на неё. Взгляд её был холоден и отстранён, внушал трепет. Всякий другой на месте Лю Цзао поспешил бы убраться восвояси.

Но не Лю Цзао. Сначала она в негодовании уставилась на Се И в ответ, но, встретив её взгляд, мало-помалу остыла и спросила ледяным тоном:

— Из-за императора Чжао?

Се И не подтвердила, но и не опровергла, только сказала:

— Чунь Хэ знает о вашем положении, однако смущает вас речами. Стало быть, он не из тех, кто верно служит государю. Ваша слуга избавила вас от него — вам следовало бы поблагодарить меня.

Лю Цзао прежде думала лишь о том, кто мог причинить вред императору Чжао, но слова Се И навели её на мысль: почему же Чунь Хэ действовал так явно, что вызвал её подозрения? Очевидно, он намеренно дал ей понять: в смерти императора Чжао кроется тайна.

Но она и сама едва держится на плаву, где уж ей расследовать обстоятельства гибели императора Чжао. Чунь Хэ не мог этого не знать, однако всё равно пошёл на это — значит, при всей внешней почтительности он нимало не заботился о её безопасности.

Мысли быстро бегали, и, остыв, она ощутила ледяной холод в душе. Чунь Хэ окружал её заботой, был внимателен до мелочей, и вдруг оказалось, что у этого человека были свои тайные умыслы.

Лю Цзао развернулась и бессильно опустилась на ложе, потупив взор; лицо её побледнело.

При виде этого Се И невольно смягчилась. Когда та была ещё мала и жила во дворце наложниц, Се И часто навещала её, учила говорить, забавляла, и смотрела, как та из лепечущего младенца превращается в девочку, способную внятно произнести "тётушка". Позже, когда она покинула дворец, видеться стало труднее, но Се И расставила в её доме множество слуг и прислужниц, так что девочка всё время была под неусыпным присмотром.

Она почти что вырастила это дитя на своих глазах — как же ей было не жалеть её? Однако сейчас они не могли позволить себе слишком тесной близости.

Лю Цзао сидела в унынии, спина её не была прямой, как обычно, лицо выражало полную растерянность. Се И, хоть и с болью в сердце, была довольна: её величество умна и восприимчива, довольно было одного намёка, чтобы понять, что у Чунь Хэ на уме.

Она собралась было сказать пару ободряющих слов, чтобы вновь зажечь в ней боевой дух.

Но не успела она открыть рта, как Лю Цзао сердито выпалила:

— Если он не верный слуга, скажи прямо! Я не из тех, кто не внемлет доброму совету! Зачем было непременно хватать его на глазах и унижать его?!

От гнева её лицо раскраснелось, согнутая было спина снова выпрямилась, и она устремила на Се И негодующий взгляд.

Уголки губ Се И тронула улыбка, и голос её зазвучал с едва скрытым весельем:

— Разумеется, чтобы ваше величество не забыли, что обещали слушаться.

Лю Цзао почувствовала в этой улыбке насмешку, поднялась и направилась в задние покои, не желая больше видеть Се И.

Слуги были разогнаны, прислуживать некому — пришлось одеваться самой. Одеяния оказались широки, венец тяжёл, и она чуть не уронила его. С великим трудом сняв парадный наряд и отложив его в сторону, она уже принялась за обычное платье, но наступила на подол и едва не споткнулась.

Обида и гнев, накопившиеся в душе, разом хлынули наружу; у юной императрицы покраснели глаза, и слёзы покатились по щекам. Она стиснула зубы, подняла рукав, вытерла их, затем глубоко вздохнула и выдохнула, стараясь сдержать плач. Наконец она кое-как надела платье, завязала пояс, снова взяла венец и надела на голову, стараясь выглядеть опрятно и величественно.

Се И становилась всё ненавистнее. Раз уж та пришла похвастаться своей властью, она не доставит ей удовольствия! Она не станет плакать, не станет падать духом! Настанет день, и она вернёт себе всю полноту власти, и Се И пожалеет о содеянном!

Лю Цзао, чем сильнее её притесняли, тем упорнее становилась. Она оглянулась на бронзовое зеркало — глаза всё ещё красные. Тогда она закрыла их и долго так отдыхала.

Министр Се пожаловала, повздорила с императрицей. Слуги стояли снаружи в трепете и страхе: без зова боялись войти.

Лю Цзао дождалась, пока краснота в глазах утихнет, поднялась и вызвала прислуг.

Те боялись дышать — как бы юная императрица не сорвала на них зло за то, что они не смогли её защитить. Но она, как ни в чём не бывало, принялась за чтение истории; устав, вышла из покоев и прошлась пару раз, чтобы развеять утомление.

Неизвестно, какое обвинение придумала Се И, чтобы заточить Чунь Хэ, но Лю Цзао осталась без приближённого слуги. Она обвела взглядом зал и назначила Ху Ао на должность Хуанмэнлина, взамен Чунь Хэ.

Ху Ао был всего лишь ничтожным евнухом без чина, как вдруг удостоился внимания её величества и был возведён в ранг Хуанмэнлина с жалованьем в 500 дань зерна Он несказанно обрадовался, пал ниц и благодарил за милость.

Лю Цзао выдвинула его потому, что он, как и Чунь Хэ, был крайне внимателен к её пище, но обычно молчалив и редко открывал рот. Она всё ещё не могла забыть о загадочной смерти императора Чжао, но теперь глубоко запрятала это беспокойство, не выдавая его наружу.

В «Записях великой истории» было много рассказов о мести и немало славных деяний — о тех, кто «не издаёт звука, но разом потрясает мир». Читая, чувствуешь, как кровь закипает в жилах.

Лю Цзао, читая, преисполнялась решимости, но, закрыв книгу, вновь леденела всем существом — голова оставалась холодной и ясной.

Се И по-прежнему приходила давать уроки раз в три дня. Но Лю Цзао уже не ждала этих встреч с прежним нетерпением; она утратила доверие к Се И и даже подозревала, что та намеренно что-то утаивает в своём учении. Ведь если Се И что-то скрыла, она, Лю Цзао, вряд ли сможет это заметить.

Однако Се И будто ничего не замечала и вела занятия как обычно. Иногда она даже нарочно замедляла речь и оставляла недосказанность, чтобы раззадорить любопытство юной императрицы, словно довести её до слёз вот что было её истинным желанием.

Приближалось лето, дни становились жарче. Выходили сановники с просьбой к императрице отправиться в дворец Ганьцюань, дабы укрыться от зноя.

Се И знала, что Лю Цзао слаба здоровьем и боялась, что в столице та изнеможет от духоты, поэтому она утвердила это решение. А раз Се И что-то постановила, Лю Цзао не могла возразить. При дворе начали готовиться к летнему переезду.

В последние годы правления Воинственного императора он подолгу жил во дворце Ганьцюань, поэтому там было всё необходимое, и сами дворцовые здания были обширны и великолепны — ничуть не хуже дворца Вэйян.

Слуги хлопотали по подготовке к отъезду, но Лю Цзао это почти не касалось. В день отбытия ей нужно было лишь сесть в императорский паланкин. Хотя лето ещё не наступило, после полудня уже становилось душно.

Хуан Куан, будучи уже в преклонных годах, плохо переносил летнюю жару. На вчерашнем занятии он вдруг лишился сил. Лю Цзао поспешно вызвала лекарей, чтобы те осмотрели его, и, когда он пришёл в себя, велела отвезти его домой, дала полмесяца отдыха и пожаловала бесчисленные дары — лекарства и травы — с наказом хорошенько заботиться о здоровье.

Таким образом, у неё выдалось полмесяца свободы.

Устав от чтения книг в зале Сюаньши, она вышла наружу и отправилась бродить без цели. Зал Сюаньши располагался в самом центре дворца Вэйян, по соседству с залами Вэньши и Цинлян.

Неподалёку отсюда находился дворец Цзяофан.

Лю Цзао шла вдоль тенистых мест и сама не заметила, как очутилась у врат Цзяофана. Дворец Цзяофан был обителью вдовствующей императрицы. Она проходила здесь несколько раз, но ещё ни разу не заходила внутрь.

И на этот раз Лю Цзао не собиралась входить и уже повернулась, чтобы уйти, как вдруг увидела человека, стоящего у ворот.

Этим человеком была Се И.

Она была в лёгкой одежде, слегка запрокинула голову и, казалось, разглядывала табличку над воротами. У Лю Цзао была отличная память — она почти ничего не забывала. Проходя здесь прежде, она, конечно, знала, что на той табличке было написано: «Дворец Цзяофан».

Три иероглифа были выведены малым печатным письмом, неизвестно чьей рукой, но исполнены достойно, величественно и величаво.

Однако как бы хороши ни были иероглифы, их было всего три. Лю Цзао тогда лишь мельком взглянула и пошла дальше. Но сейчас Се И стояла долго, так долго, словно превратилась в деревянную статую.