Министерша Се [GL]

Выйдя из маленького дворика, Лю Цзао почувствовала, что с её души свалился тяжкий груз, она испытывала необыкновенное облегчение. Подумав, она поняла, что бабушка в доме министерши Се — это не так уж плохо. В начале своего правления она не решалась ни взять старушку во дворец, ни даже послать к ней кого-нибудь; только в день зимнего солнцестояния она отважилась отправить одного из чсановников по ритуалам с приветствием, опасаясь, что кто-то вспомнит о её родственнице за пределами дворца и замыслит недоброе.

Но это было не более чем страусовой политикой — кто же не знал, что она выросла у бабушки?

Сейчас, когда бабушка была в доме министерши Се, это было лучше, чем если бы она оказалась в руках вдовствующей императрицы. Се И и так уже держала её в своей власти — удерживая при себе бабушку, она, скорее всего, просто хотела иметь рычаг давления, средство для запугивания. А вдовствующая императрица — совсем другое дело: у неё были куда более далеко идущие планы, и если бы она заполучила бабушку, то непременно использовала бы её как орудие шантажа.

За воротами дворика почтительно стояла служанка в зелёном платье. Заметив Лю Цзао, она шагнула вперёд, поклонилась и сказала:

— Госпожа велела мне ждать вас здесь.

Лю Цзао слегка кивнула, давая понять, чтобы та указывала дорогу.

Теперь, когда тягостное чувство отпустило её, она с интересом принялась рассматривать резиденцию министерши.

Дворик, где жила бабушка, стоял в отдалённой, глухой части усадьбы. Вокруг буйно разрослись деревья и кустарники, было очень тихо и уединённо. Лю Цзао миновала три поворота, прежде чем увидела беседку, возвышающуюся над прудом. Стояла весна, в пруду разрослась водная растительность, цвели маленькие фиолетовые цветы. Ветер колыхал изумрудную гладь, и цветы качались на ветру.

С тех пор как Лю Цзао взошла на престол, она уже однажды побывала в императорских парках Шанлинь и Цанчи. Если сравнивать, Шанлинь выигрывал своей грандиозностью: горы, уходящие вдаль, вода, сливающаяся с горизонтом, леса, где обитали стаи зверей, — величавая, первозданная мощь, достойная Великой Хань.

Но сад в резиденции министерши был совсем иным: необычайно утончённый, без дальних гор и бурных вод, он напоминал живописный свиток — прекрасный, но безмолвный. Находясь в нём, чувствовалось, как уходит напряжение, отдыхают и тело, и душа.

Лю Цзао невольно сбавила шаг. Служанка, шедшая впереди, прикрывая рот рукой, тихонько рассмеялась:

— Должно быть, лишь юная госпожа сможет ступить в усадьбу министра и не утратить самообладания.

Лю Цзао улыбнулась в ответ, но промолчала. Она больше не боялась Се И. Она просто считала её крайне досадным человеком и однажды обязательно покажет ей, кто есть кто.

Они прошли ещё немного и увидели несколько строений. Лю Цзао свернула в крытую галерею и двинулась вдоль неё. За поворотом она заметила вдалеке Се И — та стояла напротив пожилой женщины.

Женщина была старше её бабушки, одета ещё богаче, а в глазах её таилась едва заметная надменность.

Лю Цзао остановилась. Служанка, понизив голос, сказала:

— Это госпожа.

Лю Цзао поняла: это мать министерши Се.

Се И стояла к ней спиной, но, словно почувствовав чьё-то присутствие, вдруг обернулась. Лю Цзао не успела опомниться, как Се И едва заметно покачала головой, давая понять: не подходи.

Лю Цзао поколебалась мгновение и кивнула. Се И чуть приподняла уголок губ, затем снова повернулась к старухе и продолжила разговор.

Старуха, заметив, что дочь оглянулась, тоже посмотрела в ту сторону. Взгляд у неё был пронзительный, колючий. Это было совсем не похоже на Се И: та тоже, бывало, смотрела так, что становилось не по себе, но то было следствием её высокого положения — чаще же её взгляд был мягким и ровным. У старухи же глаза были словно шипы — они кололи, как иглы.

Лю Цзао нахмурилась, но не отвела взгляда, спокойно выдержала его.

Однако Се И чуть сдвинулась, заслоняя собой мать. Старуха, по-видимому, немного побаивалась дочери; видя, что та заслоняет человека, она перестала смотреть на Лю Цзао.

Вскоре старуха, опираясь на посох, ушла. Се И проводила её взглядом, затем направилась к Лю Цзао.

— Уже поздно. Я провожу вас обратно.

— Хорошо, — ответила Лю Цзао.

Они снова сели в ту же лёгкую колесницу яо. Се И довезла её до ворот Чанлэ и дальше не поехала.

Лю Цзао помедлила, потом всё же сказала:

— Прошу вас, позаботьтесь о моей бабушке.

Се И улыбнулась:

— Государь может не беспокоиться. — Помолчав, она добавила: — Благополучие госпожи зависит не от меня — оно всецело в руках государя.

Едва Лю Цзао успокоилась — она снова принялась угрожать. Лю Цзао глубоко вздохнула, холодно взглянула на неё и быстро направилась во дворец, не желая больше говорить ни слова.

В зале Сюаньши слуги как раз подавали вечернюю трапезу.

Лю Цзао смыла с себя дорожную пыль, переоделась в другое платье и прошла в боковой зал, велев подать ужин. Раньше за едой она либо углублялась в книги, либо размышляла над сложными вопросами, и редко обращала внимание на то, что делают слуги.

Сегодня, после встречи с бабушкой, настроение у неё было на редкость хорошее, и она позволила себе немного расслабиться и стала наблюдать за прислугой.

Вечерняя трапеза была обильной и изысканной: супы, тушёные блюда, каши, жареное мясо и ещё маленький горшочек водяного риса гуми. Перед Лю Цзао стоял столик для еды. Она видела, как слуги входят с подносами, и думала, что они сейчас поставят их перед ней.

Но они, войдя, выстроились в ряд. Чунь Хэ подошёл к ним, сначала осмотрел каждое блюдо проверил цвет, затем понюхал. Потом взял нож, отрезал кусочек мяса, положил в рот и долго жевал, пробуя. Проглотив, он немного помедлил, затем попробовал все остальные кушанья — каждое по очереди.

Сначала Лю Цзао удивилась, но быстро поняла: это делается для того, чтобы никто не подсыпал яд в еду. Она знала, что её пищу кто-то пробует перед подачей, но не знала, что это делает именно Чунь Хэ.

Чунь Хэ попробовал всё и убедился, что опасности нет. Лю Цзао думала, что на этом всё, но Чунь Хэподошёл к последнему в ряду. Тот держал на подносе палочки для еды и нож. Чунь Хэ коротко кивнул и один из евнухов тотчас подошёл, убрал с подноса все приборы. Тогда Чунь Хэ достал из рукава плоскую шкатулку, открыл её — внутри оказался другой набор столовых приборов. Он осторожно извлёк их и положил на поднос.

Только после этого еду подали юной императрице.

Лю Цзао знала, что перед едой кто-то должен пробовать её, чтобы убедиться, что она не отравлена, но она не знала, что даже столовые приборы проходили через руки Чунь Хэ. Сначала она поела, а после трапезы спросила Чуньхэ:

— Ты каждый день лично пробуешь мою еду?

Чунь Хэ поклонился и ответил:

— Именно так.

— Это выглядит очень хлопотно. При Воинственном императоре и правителе Чжао тоже так делали?

— При Воинственном императоре и правителе Чжао всё было проще.

Лю Цзао удивилась. Воинственный император и правитель Чжао тоже должны были дорожить своей жизнью почему же у них было проще?

Чунь Хэ помедлил, словно раздумывая, стоит ли говорить, но затем всё же ответил:

— Делом дегустации еды занимался специально назначенный человек. Но я не мог положиться на него и потому пробовал всё сам.

Раньше императрица всегда занималась в главном зале, и к столу выходила только тогда, когда всё уже было подано, поэтому она не знала всех этих хлопот. Но теперь, когда узнала, ей хотелось разобраться до конца:

— Это же дворец. У меня нет врагов, которые бы желали мне смерти. Почему же ты так беспокоишься?

Лю Цзао говорила искренне. Министр Се — что бы она ни замышляла,  пока не имела причин менять императора. Вдовствующая императрица, даже если она и спешила, ещё не дошла до крайности, чтобы пойти на такой риск и сменить государя.

Кто же мог желать ей смерти?

Чунь Хэ, видимо, не ожидал, что юная императрица заговорит так прямо. На лице его появилось страдальческое выражение, но голос стал ещё почтительнее:

— Государь — тело, достойное тысяч колесниц, — чем больше предосторожностей, тем лучше. Даже при всех этих мерах я всё равно боюсь, что их недостаточно.

Он говорил очень искренне, но Лю Цзао всё равно чувствовала: здесь что-то не так. Однако раз он сказал всё, что мог, дальше спрашивать было бесполезно. Она махнула рукой, отпуская его.

В этом дворце, казалось, у каждого была своя тайна. У вдовствующей императрицы — своя, у Чунь Хэ — своя. Даже Ху Ао, как подозревала Лю Цзао, хранил в себе какую-то невысказанную тайну.

С тех пор как Ху Ао вернулся к ней, он стал необыкновенно почтительным. И в нём было одно странное свойство: он, как и Чунь Хэ, проявлял чрезмерную осторожность ко всему, что входило в уста императрицы.

Это, казалось бы, было естественно. Но Лю Цзао казалось, что они перестраховываются сверх всякой меры. Она не могла понять, в чём дело, и пыталась выведать у Чунь Хэ что-нибудь стороной, но он всякий раз уходил от ответа.

После этого юная императрица стала ещё более наблюдательной. Она постоянно следила за Чунь Хэ.

Чунь Хэ прислуживал ей постоянно — всё, что он делал и говорил, происходило на глазах Лю Цзао, и за ним было нетрудно следить. Через несколько дней она заметила: он не только пробовал её еду, но и всякий раз, когда ей подавали мёд или коровье молоко, он зачерпывал ложкой немного из чашки и пробовал сам.

Тут Лю Цзао вспомнила слова, которые когда-то сказала ей вдовствующая императрица: чтобы понять человека, нужно знать, откуда он пришёл и куда идёт.

В этот день вдовствующая императрица снова прислала слуг с виноградом.

Во времена Воинственного императора правитель Давани отправил заложника ко двору в знак покорности; вместе с заложником прибыли и семена винограда. Воинственный император, наслышанный от Чжан Цяня  о сладком и освежающем вкусе этих плодов, повелел посадить их в императорском парке Шанлинь.

Виноград оказался таким же вкусным, как и описывал Чжан Цянь. Его любили все и при дворе, и за его пределами. Лю Цзао тоже очень любила его; она любила и вино из винограда — сладкое, но не хмельное, на больших пирах она выпивала одну маленькую чашу.

Вдовствующая императрица прислала виноград. Лю Цзао прочитала главу из «Исторических записок» и захотела размяться, пройтись. Выходя из зала, она краем глаза заметила, как Чунь Хэ взял одну виноградину из тех, что слуги уже вымыли, и положил в рот.

Лю Цзао не стала подходить, не подала виду — она стояла поодаль и смотрела. Чунь Хэ попробовал одну виноградину, затем окинул взглядом остальные, долго помедлил, потом махнул рукой, разрешая слугам вносить их в зал.

Только тогда Лю Цзао развернулась и пошла своей дорогой.

Ночью, при свете светильника, она читала книгу. Чунь Хэ принёс ей коровье молоко. Лю Цзао вспомнила, что видела днём, и, движимая внезапным порывом, спросила:

— А когда ты стал главным дворцовым посланником хуанмэнлином?*

(глава евнухов, ведающий дворцовым церемониалом)

Чунь Хэ, подавая ей кубок для питья, улыбнулся и ответил:

— Меня назначил господин Чанъи.

Вот оно что! Лю Цзао была очень удивлена. император Чанъи правил всего двадцать с небольшим дней, но и за это время он успел награждать и наказывать. После его отречения не все эти указы были отменены — большая часть сохранилась.

— А до того, как ты стал главным дворцовым посланником, кем ты был?

— До этого я был средним дворцовым посланником чжунхуанмэнем.* На этом месте я пробыл тринадцать лет.

(должность евнуха, обслуживающего императорскую семью)

Должность среднего дворцового посланника была не слишком редкой, таких было довольно много, они прислуживали императорам, императрицам, принцам и любимым наложницам. Лю Цзао взяла кубок, осушила его одним глотком и спросила снова:

— Так кому же ты прислуживал прежде?

От этого вопроса нельзя было уклониться — даже если он сам не ответит, найдётся кто-то другой, кто расскажет. Чунь Хэ ответил:

— До государя я служил императору Чанъи; до него — императору Чжао; а до него — Воинственному императору.

Выходит, вместе с Лю Цзао он служил четырём императорам.

Такой человек, должно быть, был надёжен и верен. Обычно Чунь Хэ держался безупречно, и казалось, что все его помыслы — только о благе его господина.

Но Лю Цзао почувствовала неладное:

— Ты служил правителю Чжао с самого его восшествия на престол?

— Да.

И тут Лю Цзао поняла, в чём дело.

Император Чжао взошёл на престол, когда ему было всего восемь лет — несмышлёный ребёнок. Детям нужна забота. У него не было ни отца, ни матери, и ближе всех к нему были, конечно, не сановники, а те, кто жил с ним рядом, — слуги, евнухи.

Императору Чжао, можно сказать, вырос на руках Чунь Хэ — между ними, должно быть, была очень тесная связь.

Но когда он перешёл к Лю Цзао, он ни разу не обмолвился о нём.

Лю Цзао нахмурилась, в голове её вдруг вспыхнула мысль. Нет, он упоминал о нём. В день зимнего солнцестояния, когда приехала вдовствующая императрица, разговор зашёл о правителе Чжао, и Чунь Хэ обмолвился, что он был здоров и крепок телом, и Воинственный император даже особенно любил его за это.

Тогда она не придала этому значения. Но теперь, оглядываясь назад, Лю Цзао поняла: Чунь Хэ как бы подчёркивал, что император Чжао был здоров и не мог внезапно умереть от болезни. А если вспомнить его чрезмерную осторожность с едой...

Лю Цзао вздрогнула, ей показалось, что во тьме она нащупала нечто ужасное.

Чунь Хэ всё ещё стоял рядом, ожидая, пока юная императрица задаст следующий вопрос. Лю Цзао заставила себя улыбнуться и сказала:

— Выходит, ты был очень близок с императором Чжао.

Чунь Хэ, следя за выражением её лица, заметил, как в глазах её мелькнула тень страха. Подумав, он ответил:

— Всё, что я делал, было моей обязанностью. Как я мог считать себя близким?

На вид — почтительно, а на деле — он не отрицал.

Лю Цзао снова улыбнулась и махнула рукой:

— Я хочу спать. Иди отдохни.

Чунь Хэ, казалось, был разочарован, но ничего больше не сказал, поклонился и тихо вышел.

Лю Цзао внешне сохраняла спокойствие, но сердце её колотилось как бешеное.

Как бы она не играла во взрослую, ей было всего пятнадцать лет. Внезапно догадавшись о такой тайне, она не могла не испугаться. Она вспомнила, что император Чжао умер именно на этой кровати в зале Вэньши. Её охватила дрожь, она ворочалась с боку на бок и долго не могла уснуть.

Она не сомкнула глаз до самого утра, и голова её была тяжёлой и мутной. Но нельзя было показывать этого Чунь Хэ, и Лю Цзао изо всех сил старалась держаться бодро.

Верна ли её догадка — ещё бабушка предупреждала её.

Когда она пришла на терассу, Се И уже ждала её в беседке. Увидев её, Лю Цзао побледнела. Если правитель Чжао действительно был убит — могла ли это сделать она?

Се И была в парадном одеянии, выглядела благородно и величаво; каждое её движение, улыбка — всё в ней было светло и в то же время величаво, словно горы и воды. Заметив бледность императрицы, она спросила:

— Императрица плохо спала прошлой ночью?

Лю Цзао чуть не взвилась, но сдержалась, не стала смотреть на Чунь Хэ, а с невозмутимым видом села на своё место и сказала:

— Должно быть, устали.

Начался урок.

Впервые за всё время занятий с Се И Лю Цзао отвлеклась, она думала о том, права ли её догадка, и имеет ли к этому отношение Се И.

Должно быть, нет, решила она про себя. Если бы она спросила об этом в самом начале правления, она была бы уверена: министерша Се не способна на убийство государя. Но теперь она думала иначе: убийство императора Чжао не принесло бы ей никакой выгоды.

Сначала Лю Цзао сильно отвлекалась, но вскоре она взяла себя в руки и убедила себя, что думать об этом сейчас бесполезно — лучше сосредоточиться на уроке. А обо всём остальном она подумает после.

Когда Се И вела урок, время летело незаметно.

К полудню Се И уже собралась уходить, как вдруг Лю Цзао сказала:

— Если у министра Се нет важных дел, может быть, вы останетесь на дневную трапезу?

Она впервые приглашала её остаться. Се И не сразу согласилась.

Лю Цзао немного нервничала, она старалась сохранять спокойствие, но руки её под столом сжались в кулаки. Се И взглянула сначала ей в лицо, потом перевела взгляд на её руки.

Юная императрица прикусила губу и спросила снова:

— Ну, согласны?

Се И улыбнулась и поклонилась:

— Благодарю государя.

Лю Цзао облегчённо вздохнула.

Она пригласила Се И остаться, чтобы расспросить её о том, что случилось тогда.

Они спустились с терассы и направились в зал Сюаньши. От терассы до Сюаньши было некоторое расстояние, Лю Цзао не стала садиться в паланкин, а пошла пешком, рядом с Се И.

Се И спросила:

— Государь хочет меня о чём-то спросить?

Лю Цзао вздрогнула, затем, стараясь не привлекать внимания, оглянулась — слуги были в десяти шагах позади. Она облегчённо вздохнула. Се И с лёгким недоумением посмотрела на неё, но ничего не сказала.

Лю Цзао вдруг поняла, что слишком остро реагирует. Но среди слуг, окружавших её, были люди с самыми разными намерениями, и она не знала, кому можно доверять, а кому нет. Даже Чунь Хэ она не доверяла полностью. Если правитель Чжао был убит — это страшное преступление, и лучше быть осторожной.

Помедлив, она спросила:

— За день до того, как император Чжао заболел, министр Се была на аудиенции у него?

— Император Чжао заболел внезапно, — ответила Се И. — За день до болезни он ещё занимался делами. Я, конечно, присутствовала у него.

Лю Цзао подумала: если так, то внезапная болезнь кажется ещё более подозрительной. Она спросила снова:

— А от какой болезни он умер? Слышала, что он тяжело заболел и через три дня умер, но не знала, что это была за болезнь, — так ужасно.

На этот раз Се И не ответила, а, смягчившись, спросила в ответ с улыбкой:

— Почему императрица вдруг заинтересовалась императором Чжао?

Лю Цзао взглянула на неё и, не меняясь в лице, ответила:

— На прошлом уроке наставник Хуан говорил о проницательности императора Чжао, и мы восхитились им.

— Восхитилась проницательностью императором Чжао, а спросили о его болезни? — холодно переспросила Се И.

И впрямь, восхищаться умом, а спрашивать о болезни — звучит странно. Лю Цзао знала, что Се И нелегко обмануть, но не ожидала, что та окажется столь проницательной. Боясь, что дальнейшие расспросы вызовут подозрения, она улыбнулась и непринуждённо сказала:

— Просто жаль, что он так рано умер.

Се И тоже улыбнулась в ответ.

Она всегда выглядела загадочной, казалось, ей всё известно, всё под её контролем. Глядя на неё, Лю Цзао подумала: а вдруг она уже всё знает?

Они пришли в зал Сюаньши. Еда уже была готова.

Се И поблагодарила императрицу за приглашение и села за стол. Она ела очень мало — несколько кусочков, и она уже насытилась, но не отложила палочки, а взяла немного овощей и медленно жевала, дожидаясь, пока Лю Цзао наестся, и лишь тогда остановилась.

Лю Цзао всё думала об этом деле. Ей казалось невероятным: император Чжао правил десять лет, он был полновластным государем и вдруг его убили во дворце. Всё было слишком страшно, чтобы поверить.

Её взгляд был устремлён прямо, будто она ни о чём постороннем не думала.

Но сколько бы она ни ломала голову, она не могла придумать, как это могло произойти. Чтобы узнать правду, нужно было послать кого-то на расследование. Лю Цзао уныло вздохнула: у неё не было никого, кого можно было бы послать по такому важному делу.

После полудня юная императрица вернулась на террасу, а Се И отправилась в свой дворец.

Раз в три дня проводить уроки для императрицы было для Се И тяжким бременем — она выкраивала время между бесчисленными делами. Когда она вошла во дворец, на её столе уже громоздилась гора документов. Весь передний двор был заполнен посетителями. Старший секретарь чжанши подошёл с докладом, и другие помощники тоже ждали указаний.

Се И, казалось, привыкла к этому — она не выказала ни тени беспокойства. Она махнула рукой, приказывая сановникам ждать снаружи, и велела старшему секретарю доложить о самых важных делах. Остальным сановникам она велела оставить свои визитные карточки минцы* и уходить — все они пришли по личным делам, а у Се И сегодня не было времени их принимать.

(дощечки с именем и должностью)

Когда она наконец разобралась со всеми делами за день и вернулась покои, на дворе уже стояла глухая ночь.

Она сидела в лёгкой колеснице яо, тело её ныло от усталости, но она всё равно сидела прямо — поддерживала достоинство министра.

Вернувшись домой, она кое-как перекусила и снова ушла в кабинет, разбирать документы. Так продолжалось изо дня в день. Честно говоря, тот обед в зале Сюаньши с государем был для неё самой приятной трапезой за последнее время.

Медные светильники начали тускнеть. Се И потёрла переносицу, взглянула в окно: уже скоро рассвет. Она поднялась, подошла к стоявшей рядом длинной лежанке и прилегла, собираясь немного вздремнуть, а потом встать и ехать во дворец.

Сегодня был день полнолуния, когда проводился большой дворцовый приём. Вставать нужно было в пол пятого.

Се И знала это и думала, что будет только дремать. Но едва она закрыла глаза, как провалилась в глубокий сон.

Ей приснился дворец — покои Цзяофан. В нём сидела женщина, глядя в окно на улицу.

Се И увидела себя тринадцатилетнюю, входящую в зал и опускающуюся на колени перед ней:

— Тётя.

Императрица Вэй, казалось, очнулась от своих дум, обернулась и спросила:

— Что с той служанкой?

— Пока всё хорошо.

Императрица Вэй кивнула:

— Слава Небу. — Затем снова перевела взгляд на окно. — Интересно, где сейчас Цзюй.

Она не знала, что ответить, и промолчала.

Императрица Вэй покачала головой и сказала:

— Позаботься о той служанке. Дитя в её чреве — единственная кровь наследника, оставшаяся в этом мире.

Кронпринц всё ещё был в бегах, но императрица Вэй знала: он проиграл, ему не жить. Дитя, которое носила служанка, последняя капля его крови.

Она готовилась к смерти.

Се И увидела, как она отвесила глубокий поклон и дала торжественное обещание:

— Тётя, не тревожьтесь. Пока я жива — я спасу её и выращу в безопасности.

Этот сон был коротким — только одна сцена.

Се И открыла глаза и села. Казалось, прошло совсем мало времени, на улице всё ещё было темно. Она выдухнула.

Это был сон о том, что случилось, когда ей было тринадцать.

Разве могла служанка наследника, носившая ребёнка, легко укрыться от всех? А в те дни Воинственный император был в гневе — он ненавидел наследника за то, что тот посмел поднять войска против отца. И во дворце нашлось немало тех, кто с радостью топил бы упавших.

Она приложила неимоверные усилия, чтобы спрятать ту служанку и дать маленькой Лю Цзао родиться в безопасности. Она тайком пробиралась в покои наложниц и держала на руках новорождённую в пелёнках, дала ей имя — Лю Мэн. «Мэн» — начало, рост, прорастание. Надеялась, что этот младенец проживёт счастливую жизнь и не будет страдать из-за вины родителей.

Позже гнев Воинственного императора утих, он стал с тоской вспоминать о наследнике и полюбил даже его дитя, даровал девочке новое имя. И тогда то имя, которое дала она, уже нельзя было использовать.

Она не жалела об этом. Но теперь, когда та малышка выросла, стала императрицей Сыном Небес они часто виделись, Се И вдруг почувствовала сожаление.

«Лю Мэн» —  подходит ей больше.